Ла-Манш

Вообще-то «кликух» у него было множество, но все они числились в ряду цензурно непроизносимых, и студенты употребляли их только в разговорах между собой. В глаза же Джону все говорили только «Джон», я до сих пор так и не знаю ни настоящего имени, ни фамилии этого парня с корявой нескладной судьбой, и в памяти моей он так и остался Джоном.

Джон был коренаст, силен, но мал ростом, длиннорук и кривоног. Если добавить к этому описанию низкий покатый лоб, черные, густые и широченные брови плюс плоский безгубый рот, то вся его неказистая фигура в целом очень напоминала «экстерьер» не то гориллы, не то орангутанга.

Почти каждый день с утра Джон отправлялся через «Ла-Манш» за пивом, прихватив с собой несколько мятых рублей, а то только пригоршню меди и десятилитровую канистру. Ла-Маншем все студенты-политехники, а вслед за ними и жители Северного микрорайона называли длинный и широкий овраг, заросший бурьяном и отделявший институтский комплекс от жил-массивов города. Из-за этих пивных вояжей на всех факультетах института не было, пожалуй, студента, которому не задолжал бы Джон. А мне казалось, что этот человек поступил в институт только лишь для того, чтобы нахлебаться «Жигулевского» и «Таежного» на всю остальную последипломную жизнь.

Занимать на пиво у студенток Джон считал ниже своего достоинства. Однако эта рыцарская установка не избавила девушек от вассальной зависимости от Дона-Джона. Примерно, за день-два до стипендии Джон поднимался на женский пятый этаж нашего общежития проведать коллег из прекрасной студенческой половины, и горе было той девичьей светелке, в которой легкомысленно оставили без присмотра духи, одеколоны, лосьоны и другие спиртосодержащие произведения парфюмерного искусства. Однажды визит Джона в «светелки» закончился по-варварски драматично.

Случилось это в разгар мая, когда природа буйно зеленела, студенты томились в ожидании каникул, а студентки ярко расцветали навстречу скоропалительным любовным романам. Именно в такой день, когда три обитательницы одной из комнат, заперев дверь и распахнув юные телеса на всесторонний обзор солнцу, загорали на подоконнике, из коридора кто-то не очень уверенно постучал. Одна из девчонок, с нетерпением ожидавшая прихода своего дружка, вихрем взметнулась с подоконника открывать. Вот тут-то, во всей своей похмельной красе и явился пред юными наядами сам мистер Джон. Комната взорвалась визгом, и через доли секунды все три обитательницы ее были уже в халатиках и чинно сидели на своих кроватях. Однако в данный момент хозяйки меньше всего интересовали Джона, его тяжелый и мутный взгляд устойчиво прилип к небольшому трельяжному столику, на котором, к великой горечи гостя ничего, кроме маникюрного набора и пудрениц, не лежало и не стояло.

– Одеколон! – прохрипел Джон, – Или духов дайте… Что-нибудь дайте! Мутит… тошнит, в глазах плывёт… Чего бы ни будь на спирту… Дайте!

– Нету! – пискнула одна из девиц и тут же испугалась своей отчаянной смелости.

– Чаю дать можем, – внесла свой вклад в обору-ну другая, – крепкого-прекрепкого!

Джон со стоном уселся за стол, дрожащей рук-кой утер пот со лба и тут его взгляд уперся в кухонный нож, контрастно черневший на белой скатерти.

– Значит, нет? – спросил Джон угрюмо, взявши нож в руки и подушечкой левого указательного пальца пробуя острие кончика.

Девушки перестали дышать.

– В последний раз спрашиваю: дадите одеколону?

Девицы на кроватях съежились, стиснув полы халатиков под самыми подбородками.

– Ну, глядите, я вас предупреждал…

Джон стиснул рукоять ножа, и вдруг резко взмах-нив им, пригвоздил распростертую на скатерти левую ладонь к крышке стола!

– Вам этого мало? – процедил он сквозь стиснуты зубы, с усилием вытаскивая лезвие из прессованной столешницы. – Мало?!

– Нее-те! – кинулась к нему самая смелая. – Не надо больше, Джон! Не надо!

А две другие поспешно метнулись к своим тайникам, и через считанные минуты рядом с окровавленной лапой Джона уже высилась целая батарея благоухающих склянок. Содрогаясь всем телом, Джон нетерпеливо вытряхнул в стакан флакон «Тройного». Кто-то из девиц, стуча зубами и горлышком графина о края стакана, разбавил одеколон водой, и Джон двумя глотками отправил эту адскую смесь в желудок. Минуты через три-четыре, явно разомлев от этого «эликсира», он царственно позволил забинтовать себе руку, и вальяжно развалюсь на стуле, говорил:

– Давайте, ласточки, в следующий раз без крови обойдёмся, лады? Я ее лучше, как донорскую, сдам. Тогда целую неделю могу пить пиво и вас никого не беспокоить…

Я лично не верю в чудеса, но свидетелем одного из них все же был. Невероятно, но факт: Джон получил диплом лесоинженера! В день защиты, говорят, он с бутылкой вина водрузился на вершину клумбы перед родным общежитием и, опрокинув первую чарку, вдруг заплакал навзрыд. На него никто не обращал внимания, но тем не менее он время от времени орал: «Прочь руки от дипломированного советского инженера! Да здравствует тайга и ее хозяин медведь!» И говорят, что вино он закусывал «анютиными глазками».

У парней в любой из комнат в нашем общежитиивсегда чего-то не хватало. В одной комнате не было утюга, например, в другой – поварешки, в третьей —стульев. Зато игральные карты были в каждой. Играли на всех этажах, иногда сутками напролет – в «очко», «покер», «храп» … Играли на деньги, и некоторые неудачники даже после окончания института года два-три, а то и больше, еще выплачивали карточные долги…

Конечно, большинство из нас ходило в неудачниках, а значит, и в должниках. Но были в этом деле общепризнанные авторитеты, которые пользовались глубоким уважением студентов. Таких почитали более, чем сенсея в клубах дзюдоистов и каратистов. Об одном таком «сенсее» я и хочу вам рассказать…

С Себастьяном я познакомился во время сдачи вступительных экзаменов, вернее, уже после них, когда вся наша триста четвертая комната в ожидании окончательной суммы баллов изнывала от безделья и мучилась от неопределенности. Чтобы хоть как-то убить время, мы резались в «очко». И вот в тот момент, когда скудный банк почти удвоился от не менее скудных «дотаций», дверь распахнулась, и на пороге впервые явился нам этот самый Себастьян.