Лабиринт
Шрифт:
Ребята переглядывались между собой, рассеянно улыбались – всем хотелось есть, хотелось пить, надо было идти домой, и Толик все чаще ловил на себе беспокойные взгляды одноклассников.
Наконец Изольда Павловна встрепенулась, велела выйти из класса Женьке и ушла вслед за ней.
Как-то так вышло нечаянно: класс вдруг вздохнул, зашевелился.
– Долго мы будем сидеть? – спросила, осмелев, Машка Иванова Махал Махалыча.
Странно – директор пожал плечами. Изольда Павловна, наверное бы, завизжала, услышав это, а Махал Махалыч пожал плечами.
– Кто-то виноват, а мы сиди! – осмелела Машка.
– А вот это плохо, – ответил директор, останавливаясь у доски. – Очень плохо. Вы должны быть как в поговорке: один за всех, и все за одного. И дружить, и отвечать. Всем за одного заступаться. Всем за одного отвечать. И одному за всех.
Толик посмотрел на директора с интересом – ему понравилось, как сказал Махал Махалыч.
Это правда. То, что все должны отвечать за одного, давно известно, а вот что один за всех – это верно. И страшно важно.
– Мы уже устали! – резко сказал директору Коля Суворов. – И потом – когда учить уроки?
Махал Махалыч внимательно посмотрел на Колю.
– Ребята, – сказал он негромко, – классный руководитель – Изольда Павловна, а не я. И решать будет она. Но я вам дам один совет. Обещайте Изольде Павловне, что вы разберетесь сами. И действительно – разберитесь сами. Без кулаков, по-человечески. И я еще одно скажу, хотя эти слова, наверное, вам повторяют каждый день: вы же пионеры. Больше! Вы – люди!
Он помолчал. Класс притих, внимательно глядя на Топтыгина в квадрате. Никогда Изольда Павловна с ними так не говорила.
– Все бывает с людьми, – сказал директор, – но из любого, самого нехорошего положения человек должен выйти с честью. Потому он и человек.
Директор постоял немного и вышел. Но никто не оживился, не зашумел. Ребята сидели подавленные и тихие. Открылась дверь, и вошла Женька. Она была строгая, щурилась, как всегда, а сама забыла вытереть губы, и они маслились то ли от бутерброда, то ли от жирных пончиков с повидлом, и Толик увидел, как весь класс внимательно ее оглядел с головы до ног.
Теперь уже не на Толика пристально поглядывали ребята, а на Женьку, и он почувствовал, как растет в тишине – медленно, но уверенно – глухое недовольство.
Боязнь Женьки, учительницыной дочки, на глазах исчезала, растворялась.
Долго и упорно внушала Изольда Павловна классу, что ее Женька такая же ученица, как другие, равная остальным, – ей даже приходится хуже, потому что ее строже спрашивают. И вдруг – будто фотография проявилась. То, что было невидимо, увидел сразу весь класс. Женька сидела с масляными губами, а остальные голодные – вот и все.
Скорчила рожицу Машка Иванова, и эта рожица явно относилась к Женьке. Кто-то на задней парте в знак протеста забренчал копейками.
Коля Суворов вдруг зашушукался, и ребята быстро стали передавать друг другу монетки. Пятаки, копейки, десятинки. И все сразу увидели остров – парту, где сидели Женька и Цыпа. Им ничего не говорили. У них денег не брали. Коля Суворов подошел к двери, высунулся в коридор и исчез. А вернулся с оттопыренным пиджаком.
Класс сразу оживился, под партами передавали желтые, поджаристые пирожки. У Толи заурчало в животе, но он не подал и виду. Разве до этого было! Толику неожиданно стало весело. Еще бы! Значит, не так уж все плохо, раз ребята начинают помаленьку бастовать, значит, не все они под стать перевоспитанному Цыпе.
Кто-то стукнул Толика в плечо.
Он обернулся. Это был Коля Суворов. Он подмигивал Толику и протягивал ему пирожок.
– Не! – растерявшись, громко сказал Толик.
– Да на! Бери! – шептал ему Коля и приветливо улыбался.
Ничто не ранило бы Толика так, как это. Войди сейчас в класс отец и обними его – он сдержался бы. Приди Изольда Павловна и извинись за подозрение – он бы только чуть отошел сердцем. Прибеги сейчас бабка и бухнись ему в ноги – он лишь усмехнулся бы. А тут…
Толик взял пирожок и, не выдержав, громко заплакал.
Худенькие его плечи вздрагивали, слезы катились градом, Толик стыдился их, принуждал себя успокоиться, но не мог, не мог…
Притихнув, ребята глядели на Толика.
Неумело, по-мальчишески резко гладил его по макушке Коля Суворов.
А в класс вползали сумерки.
12
Всякому дождю наступает конец.
Сколько бы ни лил он, барабаня по мокрым стенам, сколько бы ни колотился в водосточных трубах, норовя их разорвать, все равно настанет день, когда тучи разойдутся, уступая новой силе.
Толик еще всхлипывал, стараясь успокоиться, еще гладил его по макушке Коля Суворов, добрая душа, еще не вернулась в класс Изольда Павловна, зачинщица тяжкого испытания, еще бродили над головой тугие тучи, но неожиданно, в какую-то минуту, Толику вдруг стало хорошо и ясно.
Исчезла вдруг тяжесть, неодолимая тяжесть, которую он таскал на себе столько дней, ему стало легче дышать – будто после долгих дождей взошло в нем его собственное, маленькое солнце.
Толик поднял голову.
Больше всего боялся он, что ребята станут смотреть на него жалеючи, но нет. Его подбадривали. Ему кивали – без улыбок, серьезно. Мол, хвост морковкой, старик!
И Толик улыбнулся.
Впервые за много дней улыбнулся он беззаботной улыбкой и освобожденно вздохнул.
Хлопнула дверь, и на пороге возвысилась торжественная Изольда Павловна. Она победно оглядывала класс, будто узнала какую-то новость, какую-то военную тайну. Вот скажи она слово – и виноватый признается. Но и этого мало. Все вдруг встанут перед ней на колени и сложат бутербродом ладошки. Опустят головы, а над Изольдой Павловной засветится яркий круг, как на иконах над разными старцами. Молитесь, непослушные, пока не поздно! Пока еще время есть! Пока еще может святая Изольда простить и помиловать.