Чтение онлайн

Так что если мне и доводилось с кем потанцевать, то с уж с совсем какой-нибудь нерасторопной уродиной, и все равно эта уродина не знала, куда ей девать глаза и смотрела во время танца преимущественно в пол.

А вот Людка от меня никогда не шарахалась, как раз наоборот. И вообще она любила со мной разговаривать. У нас тема была — ну, вы догадываетесь, конечно, какая, — которую мы могли бесконечно долго обсуждать. Надо ли Фролычу поступать в боксерскую секцию, что он себе думает про сдачу зачетов — времени всего ничего осталось, а он даже не приступал, да понравится ли ему «Пора, мой друг, пора» Аксенова, ну и все такое. Фролыч, Фролыч, кругом Фролыч…

Но хоть и был у нас для разговоров кругом Фролыч, а все же, если молодой человек и девушка проводят вместе много времени, то возникает какой-то такой особый контакт. Главное тут было то, что ее моя внешность не пугала. А еще — общность интересов. Скажем, увижу, что она читает что-то, туг же достану в библиотеке или у знакомых, за ночь прочту — вот уже и контактик. Или с музыкой: я в ней ни ухом ни рылом, а она все Сибелиуса расхваливает, так я этого Сибелиуса сколько нашел, столько и купил, по пять раз прослушал и стал ей заводить, когда она приходила. И вот уже маленькая победа — сидим как-то, разговариваем про Матисса, а она посмотрела на меня задумчиво и говорит:

— Знаешь, мне с тобой так уютно, Квазимодо… как ни с кем… будто бы меня со всех сторон обволакивает что-то теплое и мягкое… не оказывающее сопротивления. — И поцеловала меня в щеку.

А буквально на следующий день у меня случился разговор с Верой Семеновной, матерью Фролыча. Она встретила меня во дворе и сказала, оглядываясь на окна:

— Костя, нам надо серьезно поговорить, только не здесь. Ты никуда не торопишься? Давай пройдемся до сквера и обратно.

Мы вышли на улицу. Вера Семеновна заметно нервничала.

— Я знаю, — наконец начала она, — что ты дружишь с Гришей. Я хочу попросить тебя об одном большом одолжении. Только ты должен дать мне честное слово, что Гриша об этом разговоре не узнает. Ну как?

У меня от Фролыча никаких секретов не было, да и быть не могло. Я подумал и сказал, что честное слово дать не могу, но если решу Фролычу про этот разговор рассказать, то сперва ее предупрежу. Она подумала и сказала:

— Ну ладно. Хорошо, что ты со мной так откровенен. Я только хочу, чтобы ты понял, что дело это очень серьезное, и от него зависит все Гришино будущее. Я говорила с Настей, и она мне сказала, что к Грише приходит одна девушка, Наташа кажется. Ты про это что-нибудь знаешь?

Я кивнул.

— А тебе известно, насколько далеко зашли их отношения?

— Вера Семеновна, — ответил я, — мы с Гришей эти вопросы не обсуждаем. Даже если бы знал, я бы вам все равно не сказал, потому что про это вам лучше у самого Гриши спросить.

— Так вот я сообщаю тебе, что отношения у них зашли очень далеко. Настолько, что они всерьез обсуждают свадьбу. Про это тебе что-нибудь известно?

Я решил не хитрить и честно сказал, что да, известно.

— Это очень большая глупость, Костя. Я эту девушку никогда не видела, Гриша специально так устраивает, чтобы к моему возвращению с работы ее уже у нас дома не было, но кое-что я про нее знаю. Во-первых, она совершенно невоспитана. Она звонит нам домой и, знаешь — «Гришу можно?» — и все, ей даже в голову не приходит поздороваться или сказать «пожалуйста», просто хамка какая-то. Совершенно распущенная и развратная особа. Мне Настя кое-что рассказала. И я навела справки. И она, и родители ее — люди не нашего круга. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я? У нас военная семья, Петр Авдеевич был очень высокопоставленным человеком, а у нее отец работает в торговле.

Слово «торговля» она произнесла с брезгливостью и ледяным презрением.

— Гриша еще не знает жизни, он может думать, что все эти вещи ничего не значат или значат очень мало. Поверь мне, Костя, что это серьезное заблуждение. Если Гриша спутается с торговкой или с дочерью торговца, для него все будет кончено не начавшись. Сын заслуженного генерала, — и тут в ее голосе отчетливо прозвучала медная труба, — сын военного не может связать свою жизнь с обслугой. Дочь ученого какого-нибудь — пожалуйста. Да даже дочь рабочего, если угодно, лишь бы умела себя вести в приличном обществе. Но никаких магазинов, ресторанов, прачечных и подобного всякого в семье быть не должно. Ты понимаешь меня, Костя? Я хочу, чтобы ты, не ссылаясь на этот наш разговор, по-товарищески, знаешь ли, как это бывает между друзьями, объяснил Грише, что эта девица ему не пара. Меня он слушать не будет, а к тебе прислушается. Ты ему скажи, что она вульгарна, не умеет себя вести, что она погубит всю его жизнь, ну и все такое. Если ты хочешь Грише добра, можешь даже прибавить что-нибудь — что она легкого поведения, крутит одновременно с другими парнями…

— А вы про это откуда знаете?

— У меня, Костя, только один сын, и больше никого на свете нет. Я не позволю ему загубить свою жизнь. Я тебя прошу, как мать твоего друга, помоги ему и мне. Неважно, что ты ему, в конце концов, скажешь, но он должен понять, что летит в пропасть. Пойми, Костя, дело не в том, что он собрался жениться. Я считаю, что ему еще рано, надо сперва получить образование, встать на ноги, но если уж решил, так решил. Пожалуйста! Есть чудесная, замечательная девушка Людмила, ты ее знаешь, из прекрасной семьи, совершенно безупречная, великолепно воспитана, иностранные языки, музыка, да если бы он сказал, что хочет жениться на ней, — так хоть завтра! Петр Авдеевич, когда был жив, все мечтал, что Гриша женится на Людмиле. Родители ее — исключительно порядочные, очень уважаемые люди, с прекрасным положением. Так нет! Ему дворняжку подавай! Костя, обещай, что ты с ним поговоришь.

— Вера Семеновна, а почему вы решили, что он меня послушает?

— Он тебя обязательно послушает. Потому что вы одного возраста. Потому что вы товарищи и говорите на одном языке. Это меня он слушать не станет. А ты найдешь, что ему сказать, чтобы он все правильно понял. Обещай мне, Костя. Поверь, что это для его же блага.

Я обещал. Хотя и не представлял себе совершенно, как я могу с Фролычем про это заговорить. А уж тем более объяснить ему, что Наташка-маленькая не его ноля ягода, что она из обслуги и ему в подметки не годится. Она когда по улице проходила, на нее все оглядывались, так она выглядела, а уж одевалась ну просто как где-нибудь на Бродвее, как сейчас вижу— она идет, черные волосы летят по ветру, глазищи зеленые, белый полотняный балахон с ручной вышивкой и светло-голубые джинсы как вторая кожа, проезжающие машины тормозят и сигналят, а она идет, будто не видит и не слышит, и только полуулыбка такая и рукой волосы с лица отбрасывает.

Дворняжка, ха!

Знаете, бывает так, что случается в жизни что-то такое важное, что потом про это много раз приходится вспоминать. Но вспоминается часто по-разному, так что через много лет уже и непонятно — так ли это было на самом деле или просто воспоминания в разные периоды друг на друга наслоились и суть дела заслонили совершенно.

Вот сейчас мне кажется, что я буквально сразу же после разговора с Верой Семеновной поверил в ее абсолютную правоту, будто откуда-то из космоса вошло мне в голову слово «приманка» и так больше никуда не уходило. До разговора я к Наташке-маленькой никак не относился — есть и ладно, даже хорошо, что есть, потому что из-за нее Фролыч Людку просто игнорирует, а как Вера Семеновна со мной поговорила, так я немедленно почувствовал, что она представляет собой очень серьезную опасность для Фролыча и что с этим надо что-то делать.

Вот это самое слово «приманка» у меня до сих пор в голове сидит, как если бы тропинка в лесу, на ней капкан, замаскированный чем-то для Фролыча очень привлекательным, и он по этой тропинке бежит не задумываясь ни на секунду, и еще несколько шагов — и капкан захлопнете^

А с другой стороны, если бы я так вот сразу все понял, то я бы наверняка предпринял какие-нибудь действия, постарался бы Наташку и Фролыча как-то развести, наплел бы Фролычу про нее всякие небылицы, как мне Вера Семеновна подсказала, или еще что придумал, но ничего такого я припомнить не могу.