Лапти
Шрифт:
Парень засмеялся, а женщина снова закричала:
— Феко-олка!
Из хоровода отозвались:
— Каво-о?
— Феколку-у… Ужинать дуру, кричу… Куда ее дьяволы занесли?
Парень в белой рубахе, не доходя до хоровода, остановился и решительно заявил:
— Она не хоче-ет!
Женщина сердито огрызнулась:
— Вот я ей, сатане, захочу, как за косы захвачу…»
У Прасковьи — горе, беда. Кажется, все погибло, рухнуло, все пошло прахом. А жизнь берет свое, жизнь продолжается.
Контрастом состояния Прасковьи — ее душевной усталости, безразличия, глухой обиды в сердце и незатейливой игривости деревенского хоровода, беззаботности прохожего парня, простодушия тетки Арины и ее ослушницы Феколки писатель достигает особой выразительности. Вдвойне понятно горе женщины, в другое время благодаря живости характера, непременно ввязавшейся бы в эту незатейливую перепалку. Сейчас же ей единственно хватает сил, чтобы зафиксировать происходящее в усталой голове и вспомнить о ребятне, заждавшейся ее дома. Прасковья беспредельно искрения в проявлении чувства к детям, к Степану, к бедноте, за которую воюет со всем пылом разбуженного сознания. Она испытывает с некоторых пор внутреннюю ответственность за все, что происходит в Леонидовке. Простая, неграмотная женщина, она не может скрыть своей беды от деревенских товарок, не в силах удержаться от привычной ласки, когда Степан на время заезжает в село. Зато также не дрогнув, идет раскулачивать Нефеда, когда это оказывается не под силу сыну. В самую что ни на есть цель бьет, как стойкий партиец и опытный пропагандист, во время «церковного бунта», охлаждая пыл деревенских женщин, блестяще отчитывает тетку Паву, и по-бабьи ревет над горем Дарьи. Рост самосознания Прасковьи Сорокиной — это дорога к активной общественной работе тысяч деревенских женщин. Сама новая жизнь, классовая борьба диктуют единственно верные поступки и мысли.
Так же глубоко раскрывает писатель сомнения Алексея после очернительной статьи в окружной газете, обвиняющей партийную ячейку и сельсовет Леонидовки в уклонизме. В душе казня себя за нерешительность, за беспринципность, Алексей не мешает Скребневу проводить преждевременную сплошную коллективизацию. Идет на компромисс он и когда Скребнев требует закрыть церковь: разрешает снять колокола, но как всегда не может оставить товарищей в трудную минуту, и озверевшая толпа баб избивает его и беременную Дарью…
«Он не винил баб. Главным виновником считал себя. Почему сдал? Почему пошел за Скребневым? Неужели испугался какого-то упрека в оппортунизме, глупейшей статьи, помещенной в газете?
В такое напряженное время — Алексей ясно осознал — зря свернул с правильной дороги, по которой шел до сих пор. Вместо того, чтобы потакать Скребневу, надо было не один раз съездить в райком, жестче поговорить с секретарем. Если бы это не помогло — поехать в округ».
Много еще испытаний, трудностей, суровой борьбы выпадет на долю леонидовского колхоза и его организаторов, прежде чем неунывающий Петька напишет лихой плакат: «Первый хлеб первого года сплошных колхозов — пятилетке в срок», но читателя уже не покидает уверенность, что леонидовские колхозники сердцем приняли новую жизнь и, если придется драться за нее, стоять будут крепко, надежно.
Готовя роман «Лапти» к каждому очередному изданию, невероятно требовательный к себе писатель продолжал напряженно работать над своим детищем, он очищал его от длиннот, от сухих характеристик, от всего, что мешало основной идее романа или затушевывало ее. Он нашел для себя возможным слить первую и вторую книги уже широко известного и популярного произведения в одну. По его мнению личная судьба Прасковьи, ее переживания, связанные с уходом Степана, городская жизнь того с новой спутницей занимали неоправданно много места в книге о коллективизации. А для издания романа в библиотеке избранных произведений советской литературы, предпринятого издательством «Советский писатель» в 1950 году, за восемь лет до своей кончины, Петр Замойский снова переписал многие эпизоды и главы.
Вместе с «Капканом» Ефима Пермитина, «Ледоломом» Кузьмы Горбунова, «Ненавистью» Ивана Шухова, «Брусками» Федора Панферова, «Разбегом» Владимира Ставского роман Петра Замойского ознаменовал, как говорил Горький, рождение советской крестьянской прозы. Как всякое высокоталантливое произведение он является зеркалом важнейшего исторического процесса в жизни нашей страны — и в этом его непреходящая ценность.
Л. Ханбеков.