Чтение онлайн

Следующая остановка - в Потсдаме, где мы снова напросились на ночевку в гарнизонную гостиницу. На следующий день самостоятельно осмотрели город, погуляли в парке Сан-Суси, сходили в кино на "Хэлло, Долли" с Барбарой Стрейзанд и Луи Армстронгом, так сказать, еще раз взглянули на Запад через замочную скважину.

Из Потсдама, не заезжая в Берлин, отправились в Варшаву, куда меня влекли рынки с иностранными товарами. В ГДР таких базаров не было...

Брест нас встречал моросящим дождичком, слякотью, смурными лицами пограничников. Прежде чем навестить родителей, сделали остановку под Вильнюсом, у Тракайского замка, и несколько дней "отходили" на лоне природы.

В Риге нас ожидал сюрприз. Заходим в квартиру Эгила - навстречу его мама с перепуганным лицом; сзади, смотрю, выглядывает и моя мама. "Эгил, сыночек мой, я должна сказать тебе что-то ужасное,- она потрясает какой-то бумагой.- Ты посмотри. Я получила странное письмо. С гербом! "Херта Шварц, вас приглашают в Израиль!" Я чуть не в обмороке: меня - в Израиль?! Они что, с ума посходили? И кто они такие, я их не знаю".

Я, конечно, поняла сразу: это вызов. Если у меня с моей мамой какой-то необязательный разговор на эту тему и был, о котором мы обе забыли, то маму Эгила, патриотически настроенную латышку, никто ни о чем не спрашивал и не предупреждал. Да у меня у самой в этот момент сердце от страха в пятки ушло. Ведь как мне объяснил Эгил, ни о чем серьезном он Высоцкого не просил, передал только на всякий случай наши паспортные данные. Мы предполагали еще годика два потянуть резину, взвесить все "за" и "против" и только тогда, если надумаем, послать весточку Высоцкому. Лишь потом мы узнали, что в замке под Веной у всех вновь прибывающих эмигрантов обязательно спрашивали, есть ли у кого какие адреса в России, кому нужно отправить вызов. И Игорь просто отдал наш листок, а сам поехал дальше.

Эгил принялся успокаивать маму: дескать, ничего страшного, это не насовсем, съездим на гастроли, поглядим, прикинем, а там как получится. Может, еще ничего и не выйдет. В общем, врал с присущей ему убедительностью.

Но едва мы остались одни, я просто набросилась на него, потому что поняла, насколько все серьезно: "О чем ты вообще думаешь?! Я тебя ни о каких вызовах не просила! И так с бухты-барахты срываться, бросать все и ехать в какой-то Израиль? Зачем?! Что там делать? Здесь я - певица, имею свой заработок, признание зрителей, а там чужая страна, чужой язык! Кому там интересна Лариса Мондрус? Это здесь я - звезда, а там - никто, и никакой карьеры мне не видать!.."

Даже моя мама вскоре опомнилась: "Вы собираетесь на Запад, а там безработица. Вы пропадете..." Но Эгил упрямо долбил: "Подумай, Лара, это так интересно - увидеть новую жизнь. Ну ты в Москве пела уже десятки раз. В Ленинграде столько же. И в Красноярске, и в Омске, и в Таджикистане, и в Сочи... Ты будешь только повторять свои турне, и всегда будет одно и то же. Та же советская власть, те же морды, те же порядки, те же запреты. А с твоим голосом, Лара, с моими руками мы проживем везде. Я не верю, не представляю, что мы можем пропасть".

Тема эмиграции просто кипела в наших разговорах, мы обсуждали ее днями и ночами. И в конце концов я начала сдаваться. "Ну раз пришел вызов, раз так произошло,- продолжал наступать Эгил,- нам надо принять окончательное решение. Наверное, вызов ждет нас и в Москве. Придется подавать документы и готовиться к отъезду".

У меня по природе такой характер, что я могу долго сопротивляться, нервничать, переживать, но если вдруг в чем-то для себя определилась, тогда все... Как там в советской истории: когда идея овладевает массами, она становится силой... О'кей! Я начинаю действовать и больше назад не возвращаюсь, не раздумываю: а правильно ли я поступаю или нет? Сомнения отбрасываются. Даже если что-то в жизни получается не так, как задумано, все равно я не жалею и не вспоминаю о прошлом.

Определившись, я сразу свыклась с мыслью, что со всяких турне меня сейчас снимут и жизнь моя в Союзе практически закончится. Самое интересное, что если я внутренне сжалась, и все советское мысленно для себя отрезала раз и навсегда, то Эгил проявлял еще признаки каких-то колебаний. То он полон решимости: "Все, вижу себя в самолете. Любой компании, только не Аэрофлота". А на другой день раскисает: "Слушай, звонили сейчас из Москвы. Может, уже пронюхали, пытаются удержать? Предлагают место худрука в мюзик-холле. Вместо Рубашевского, он собирается уходить. Может, согласиться? Все-таки буду иметь свое дело. И поездки будут". Я его понимала: он постоянно чем-то жертвовал ради меня, уходил в тень, только бы у Лары все было хорошо. Если бы я тогда дала согласие: "Да, главный дирижер мюзик-холла - это замечательно, давай не поедем!" - то мы, возможно, и остались бы, но я ответила: "Ты разъезжаешь с мюзик-холлом, а кто будет со мной гастролировать? Нет, я спокойна, когда ты рядом". Ведь мы действительно были на сцене как одно целое.

Потом его смутило заманчивое предложение от "Супрафона", и он захотел поиграть с судьбой: "Давай сделаем так. Если "Госконцерт" не зажилит приглашение и отправит тебя в Чехословакию, то мы остаемся,- это знак свыше. А если скажут: "Никаких заявок не поступало",- тогда пошли они все к черту". В "Госконцерте" нам ответили: ничего нет. Это стало для Эгила, наверное, последней каплей.

Приезжаем наконец в Москву, а наш сосед по лестничной площадке, полурусский, полуфранцуз, певец "Москонцерта" Юлик Девайот, которому мы оставили ключи от квартиры, чтобы поливал цветы и вынимал почту, говорит нам: "Тут для вас такой конверт пришел. Из Израиля". И так хитро, понимающе улыбнулся. Для нас стало ясно: там, за бугром, отнеслись к нашему желанию уехать вполне серьезно, раз выслали приглашения и в Ригу, и в Москву".

Глава 9

ПОЧЕМУ ОБИДЕЛСЯ МАГОМАЕВ

Воркута.- Уход из "Москонцерта".- Великая распродажа имущества."Лариса Израилевна, вам разрешен выезд..." - Ефим Салганик и мадам Эстерман.- Прощание с родными.- Памятный 1973-й.

Я слушал записанный на пленке рассказ Мондрус и думал о сомнениях Шварца. Ларису со страстностью большевистского агитатора убедил, а сам, оказывается, колебался, ехать или не ехать, и момент окончательного принятия решения оттягивал, может быть, еще на что-то надеясь. На что? Брежневщина набирала соки, революций не предвиделось, послаблениями тоже не пахло. Эгил продолжал наведываться в "Госконцерт": а вдруг именно сегодня пришла заявка от "Супрафона"? Опять звонил в Прагу, там ответили, что вызов давно послали письмом и продублировали телеграммой. Почтовые сроки безнадежно прошли, телеграмма якобы не поступала. Значит, кому-то в "Госконцерте" очень не хотелось, чтобы Мондрус по-новой выезжала за границу, да еще записываться на пластинку. "Что ж, тем хуже для них",- с легким злорадством думал Эгил.

Другой неприятностью, тоже вполне прогнозируемой, оказалась новость из "Москонцерта". Находясь еще в Риге, Мондрус рассчитывала выехать на гастроли в Калининград: надо было срочно зарабатывать деньги. Звонок Гали Перлиной из вокального отдела перечеркнул эти планы - приказом по Министерству культуры сольники в очередной раз отменялись. "Да вы не расстраивайтесь,- бодро обнадеживала Галина Федоровна,- сняли ведь не только у Мондрус, у всех гастролеров. И потом это временная мера. А в Калининград мы дадим вам хорошую артистку". Шварц махнул рукой, пусть делают что хотят. Они согласны ехать и на отделение. Хотя сольник с отделением не сравнишь: теперь надо и полпрограммы отдать "нерентабельному" артисту, которого назначат, и деньгами придется делиться, и петь только по утвержденному Москвой репертуару.

"Калининградская правда" в номере от 22 сентября свою рецензию "Две встречи" начинала так: "Калининградцы не избалованы гастролями первоклассных артистов. А тут в одном концерте сразу два заслуженно популярных имени, два ярких дарования - Лариса Мондрус и Людмила Голуб..." Лично я ничего не имею против чтицы Людмилы Голуб, но называть ее "заслуженно популярным именем" - это уж, извините, откровенный перебор. Более того, кто вообще пошел бы слушать ее рассказы, если бы во втором отделении концерта не выступала певица Лариса Мондрус? Разве что считанные единицы.