Чтение онлайн

": Все мои нью-йоркские друзья были в каком-то жутком кошмарном состоянии, охаивая общество и приводя свои книжные, политические и психоаналитические доводы, - писал Керуак, - а Дин (герой книги) просто метался по обществу, изыскивая кусок хлеба и шмат любви, он не примыкал ни к тем, ни к другим".

В двадцатые годы считалось, что причиной несчастья человеческого является общество и что интеллект это исправит, а в шестидесятых уже полагали, что и общество и интеллект - причина всех несчастий, и только отход от общества и интеллекта смогут поправить дело. За что боролись интеллектуалы двадцатых годов, то стремились разрушить дети-цветы шестидесятых. Презрение к правилам, материальным благам, войне, полиции, науке, технике - вот стандартный их набор.

Важно было "прочистить" мозги. Чуть ли не священными считались наркотики, разрушающие способность мыслить. В качестве доктрины принимались восточные верования, такие как Дзэн и Веданта, сулившие освобождение из темницы интеллекта. Копировались культурные ценности негров и индейцев, в той мере, в какой они были антиинтеллектуальными. Анархия стала наиболее популярной политикой, а бедность, нищета и хаос наиболее популярным образом жизни.

Дегенератство проповедывалось как самоцель. Хорошим считалось всё, что сбрасывало парализующую интеллектуальную хватку социально-интеллектуального уклада.

К концу шестидесятых интеллектуализм двадцатых очутился в невозможной ловушке.

Если выступать и дальше за свободу от викторианских социальных пут, то лишь умножится число хиппи, которые довели свою антивикторианскую борьбу до крайности. Если же, с другой стороны, выступать за более конструктивный социальный конформизм в пику хиппи, то усилят позиции викторианцы в форме реакционных правых.

Эта политическая качель оказалась непобедима, и в 1968 году она сбросила одного из последних лидеров интеллектуальных либералов периода "Нового курса" Губерта Хамфри, кандидата в президенты от демократов.

"Я уж насмотрелся на это, - воскликнул Хамфри на катастрофическом съезде демократов 1968 года, - и сыт этим по горло!" Но он не смог объяснить это явление и не мог предложить никаких целебных мер. Этого не смог сделать никто.

Великая интеллектуальная революция первой половины двадцатого века, мечта о "великом обществе", облагороженном интеллектом человека, была разбита, распята и подорвана на собственной мине свободы от социальных оков.

Федр считал, что эта революция хиппи может быть таким же шагом вперёд в сравнении с интеллектуальными двадцатыми годами, каким были двадцатые годы в сравнении с социальным устройством девяностых годов прошлого века. Но анализ показал, что "Динамичная" революция шестидесятых годов допустила фатальную ошибку, которая разрушила её ещё до начала.

Отказ хиппи от социальных и интеллектуальных структур привел к тому, что осталось только два пути, по которым можно двигаться дальше: биологическое качество и Динамичное Качество. Революционеры-шестидесятники полагали, что раз оба они антисоциальны и антиинтеллектуальны, то они должны быть одинаковы. Но это была ошибка.

Это видно из того, что писали в Америке в этот период о Дзэн. Дзэн очень часто принимали за невинное "годится всё". Если ты делаешь всё, что тебе заблагорассудится, без оглядки на социальные ограничения, и именно тогда, когда тебе этого хочется, то этим ты выражаешь свою буддистскую природу. Для тех японских мастеров Дзэн, которые появлялись в нашей стране, это должно быть, казалось весьма странным. Японский Дзэн настолько тщательно увязан с социальной дисциплиной, что пуритане при этом просто выглядят почти выродками.

В пятидесятые и шестидесятые годы Федр разделял это смешение биологического качества и Динамичного Качества, но Метафизика Качества вроде бы кое-что прояснила. Если смешивать биологическое качество и Динамичное Качество, то в результате не получается увеличения Динамичного Качества. Это крайне разрушительная форма вырождения, проявившаяся в убийствах Мэнсона, безумстве в Джоунзтауне и нарастании волны преступности и наркомании по всей стране. В начале семидесятых, по мере того, как люди стали сознавать это, они начали отходить от движения, и революция хиппи, подобно интеллектуальной революции двадцатых годов, превратилась в моральный мятеж, который провалился.

Ныне же, казалось Федру, общая картина представляет собой банкротство всех моральных движений. Так же, как революция интеллектуалов подорвала социальные структуры, хиппи подорвали как статичные, так и интеллектуальные структуры. И в замену им не предложено ничего лучшего. В результате получился спад как в социальном, так и в интеллектуальном качестве. В Соединённых Штатах уровень интеллектуальности по системе SAT понизился. Организованная преступность стала более могущественной и зловещей. Городские гетто стали обширнее и опаснее. Конец двадцатого века в Америке как бы знаменует собойпроржавевшие социальные и экономические оковы, всё общество отказалось от Динамического улучшения и постепенно сползает назад к викторианству, последнему рубежу статичной опоры.

Более динамичные заграничные культуры начинают вторгаться в него и даже преобладать, так как оно больше не в состоянии конкурировать. Из городских трущоб, где почти полностью уничтожены старые викторианские моральные кодексы, появляется не новый рай, на который надеялись революционеры, а возврат к власти террора, насилия и бандитизма - старой морали права мощного доисторического разбоя, преодолеть которую брались ещё примитивные общества.

Федр смотрел в стеклянную дверь гостиничного номера, вглядываясь в темноту за окном. В мозгу у него снова замаячил вопрос, возникавший каждый раз при приезде в Нью-Йорк: "Выживет ли этот город или нет?" Тут вечно были социальные проблемы, но он всегда умел пережить их и даже как бы усиливался от этого, может быть это произойдёт снова? Но на этот раз перспективывовсе не радужны. Ему вспомнилось прозвище, которое Редьярд Киплинг дал Калькутте ещё в викторианские времена:

"Город ужасных ночей". Вот таким становится и этот город.

Это - самое Динамичное место в мире, но платой за негоявляется нестабильность.

Любая Динамичная ситуация чревата истощением и коррупцией, и даже полным развалом. Если шагать вперёд в неизвестность, то всегда рискуешь оказаться раздавленным ею. Здесь всегда идёт битва между легионами самых Динамичных и моральных сил снаиболее биологическими и наименее моральными силами: между первоклассными и распоследними людьми. Те же, кто в середине, живут в других районах и пригородах и занимаются статичными делами. А вот здесь и сейчас вроде бы побеждают худшие.

Отсюда, при взгляде из окна гостиницы на парк, кажется, что смотришь с севера, из районов гетто, в жуткую ночь, видишь затмение социальных структур и вторгаешься в беспредельные биологические структуры, которые смыкаются и постепенно втягивают Нью-Йорк в забытье, из которого никогда и не выйти. Это не война рас или культур. Это война общества против структур разума и биологии, которые расшатались из-за ошибок нашего века.

В падении римской империи самое зловещее то, что люди, победившие её, так и не поняли, что они сделали. Они парализовали римские социальные структуры настолько, что даже забылось, каковы они были. Перестали собираться налоги.