Лед под ногами
Шрифт:
И вот шесть лет жил почти без воспоминаний, без ностальгии. И, в общем-то, был доволен.
День протек нормально, спокойно. В половине шестого Чащин стал потихоньку собираться. Заварил кофейку на дорожку. Как всегда в это время, размышлял, чем бы поужинать. Вариантов было много, но чаще всего выбирал курицу гриль. И вкусно, и сытно, и экономно. Вместе с лавашом и соусом курица стоила сто тридцать рублей, за раз ее одному не съесть, останется на утро или на следующий ужин. К тому же и возни никакой – оторвал окорочок и жуй. Удобно.
Чащин открыл в родном журнале программу ТВ, стал просматривать, что там вечером. По первому “Рокки” в ноль тридцать, по “России” -
“Аншлаг”, а после него – концерт группы “Премьер-министр”. О, господи, группа… Во! По “Спорту” в двадцать два пятьдесят пять
“Лучшие бои Майка Тайсона”. Не забыть бы только…
Заглянул Игорь, наигранно удивился:
– Еще не ушел?!
– Да нет. Двадцать минут осталось.
– По пять капель будешь?
Эти вечерние пять капель случались нечасто – раза два в месяц, – но почти всегда превращались в мощный гудеж, когда из тумбочки доставался все новый коньяк или водка, приходилось бежать в ближайшее кафе за закуской. Потом ловили машины и кое-как разъезжались по домам; потом муки похмелья… И Чащин испуганно замотал головой:
– Нет-нет-нет, дел сегодня еще!..
– А то давай, – по обыкновению мягко, но напористо настаивал Игорь.
– Пятничка как-никак, к тому же наш мэтр хочет тебя лицезреть.
– Какой мэтр?
– Ну пойдем, увидишь. Давай, Дэнвер, пошли.
В кабинете Игоря сидел Дегтярев. Вообще-то невысокий, не слишком полный, он всегда казался Чащину великаном – мощный, монолитный какой-то, словно валун, придавливающий все вокруг. Короткая стрижка и подкрученные усики делали Дегтярева похожим на пожилого, но все еще непобедимого борца Ивана Поддубного…
Он появлялся в редакции время от времени, приносил статьи о своих давних путешествиях по Карелии, Мезени, Волге, показывал пожелтевшие, с обломанными углами фотографии: байдарки, мужественные парни несут убитого кабана на шесте, девушки с задорными лицами и страшными коленками стоят над пенящимся горным потоком… Иногда
Игорь печатал дегтяревские материалы в разделе “Туризм и отдых” под рубрикой “Далекое – близкое”.
– О-о, здоров, Дениска! – колыхнуло застоявшийся, с запахом коньяка, воздух приветствие.
– Добрый вечер, – кивнул Чащин и протянул руку.
Дегтярев с нажимом, показывая, что еще в силе, сжал ее, тряхнул, отпустил. Кивнул по-хозяйски на соседний стул.
– Присаживайся.
На столе для совещаний – ополовиненная бутылка армянского коньяка с четырьмя звездочками, разломанная плитка шоколада, грубо порезанный лимон…
– Та-ак. – Дегтярев деловито наполнил стопки.
Выпили за встречу. Чащин передернулся от медленно сползшей вниз по пищеводу маслянистой, жгучей жидкости, скорее соснул ломтик лимона.
Привычно подумал про коньяк: “Паленка”.
– Значит, Игорек, посмотришь? – наверное, завершая беседу один на один, уточнил Дегтярев. – Материал уникальный. И никто про эти болота не знает всей правды…
– Какой разговор*,* – перебил Игорь. – Обязательно! Вы ж знаете,
Геннадий Борисыч…
Но тот словно не услышал:
– И посреди островка – храм пятиглавый, с двумя приделами.
Красота-а! Как камень туда доставили, железо, остальное – уму просто непостижимо. Там вокруг топи страшные…
– Хорошо-хорошо, завтра же посмотрю. Наливайте.
Чащину было неуютно рядом с Дегтяревым, да и вообще тяготило общение с такими вот, считающими себя крепкими, но уже чувствующими близкую немощь и пытающимися доказать, что они еще не развалины, мужчинами.
В пятидесятые годы Дегтярев служил в военной авиации на Дальнем
Востоке, совершил какой-то подвиг, о котором не любил рассказывать, но за который был удостоен награды, получал теперь приличную пенсию.
Об авиации, правда, Дегтярев почти не вспоминал, зато о былых походах, поездках в глухие уголки Союза, которыми увлекся, перестав летать, – при каждой встрече… Игорю он был чем-то симпатичен, интересен.
– Как Новый год-то отметили? – прожевав кусок шоколада крепкими, наверняка искусственными зубами, спросил гость.
Игорь пожал плечами:
– Я дома, с семьей.
– И не ездили никуда?
– Нет… Отсыпались.
– Зря, зря. – Дегтярев повернулся к Чащину: – А ты чего?
– Я? – Чащин попытался вспомнить, что делал в Новый год; ничего не вспомнилось, и казалось, что с новогодней ночи прошло не полмесяца, а полгода. – Тоже так…
– Эх, ребятки, зря вы жизнь свою маринуете. Потом ведь жалеть начнете. Сели бы в поезд тридцатого – и вперед. И где-нибудь в
Архангельске, в Кандалакше, среди снегов белых… Я вот как-то…
– М-да, – перебил сладковатым и грустным вздохом Игорь. – Молодец вы все-таки, Геннадий Борисыч, ваше поколение. Куда-то ехали, что-то видели.
Чащину захотелось возразить – сказать, что и их поколение тоже поездило, повидало немало. Но Дегтярев опередил:
– Да тут не от поколений зависит. Везде есть свои тюфяки и свои… такие. Вот Дениска же тоже всю Русь исколесил. Помнишь, рассказывал?
Зря, что теперь закис, жиреть даже начал. Смотри, сердце посадишь, на жопе-то сидя!.. Нет, но среди наших, конечно, больше романтиков было. И жизнь, ребятки, живее была.
– Ну, за романтику! – поднял стопку Игорь. – Обещаю, в апреле возьму своих – и… как там? – в Кандалакшу.
– И отлично, – заулыбался Дегтярев. – Детям полезно. Там такое море, ребятки! После Чупы заливы начинаются, острова, озер полно. А рыба!..
– Вот мы вас возьмем, Геннадий Борисыч, проводником. Я порыбачить когда-то любил.
– Да не-ет, Игорек, я уж – все. – Дегтярев помрачнел, постарел мгновенно. Стало видно, что ему за семьдесят и тайком от всех он наверняка принимает какие-нибудь сильнодействующие лекарства. – Я отъездился.