Лед
Шрифт:
Серое тело ее сотрясается от ударов, она жалобно пищит. Боренбойм смотрит на крысу. Он чувствует ее трепещущее сердце. Это нежнейший комочек, от которого по всему миру идут волны тончайших вибраций, прекрасные волны любви. И что самое замечательное – они никак не связаны с агонией и ужасом погибающей крысы, они – сами по себе. Они пронизывают тело Боренбойма. Его сердце сжимается от сильнейшего приступа умиления, радости и счастья. Он расталкивает ребят, поднимает окровавленную крысу. Он рыдает, склоняется над ней. Влажные крысиные глазки закрываются. Сердце ее трепещет, посылая последние прощальные волны любви. Боренбойм ловит их своим сердцем. Ему понятен язык сердец. Он непереводим. Он прекрасен. Боренбойм рыдает от счастья и жалости. Крысиное сердце содрогается в последний раз. И останавливается: НАВСЕГДА! Ужас потери этого маленького сердца охватывает Боренбойма. Он прижимает окровавленное тельце к груди. Он рыдает в голос, как в детстве. Рыдает долго и беспомощно.
Боренбойм проснулся.
Голое тело его вздрагивало в воде. Слезы обильно текли по щекам. Он с трудом поднял голову. Сморщился: грудь и шея болели еще сильнее. Сел в остывшей воде. Вытер слезы. Вздохнул. Глянул на часы: он спал 1 час 21 минуту.
– О-ля-ля… – Он тяжело вылез из ванны. Снял со змееобразной сушилки полотенце. Вытерся. Повесил полотенце на место. Повернулся к зеркалу. Приблизился. Заглянул в свои голубые глаза. Черные зрачки напомнили ему влажные крысиные глазки.
– Компьютерное тесто ела… – пробормотал он. Всхлипнул: – Ела… ела и ела… сволочи…
Лицо его исказилось судорогой. И слезы хлынули из глаз.
Вдребезги
00.44.
Клуб «Точка»
Заканчивался концерт группы «Ленинград». Вокалист Шнур пропел:
В черном-черном городе черными ночами Неотложки черные с черными врачами Едут и смеются, песенки поют. Люди в черном городе, словно мухи, мрут! А мне все по хуй…Шнур направил микрофон в зал. Там стояли и танцевали сотни три молодых людей. Зал закричал:
– …Я сделан из мяса!!!
Все запрыгали и запели.
Лапин прыгал и пел со всеми. Рядом прыгала и пела Илона: 17 лет, высокая, худая, с живым смешливым лицом, кожаные брюки, ботинки на платформе, белая кофта.
– Прощай, «Точка»! – выкрикнул Шнур. Зал засвистел.
– Чума, правда? – Илона толкнула Лапина кулаком в бок.
– Пошли бухалова возьмем, пока все не набежали! – закричал он ей в ухо.
– Давай.
Они подошли к стойке.
– Бутылку шампанского, – протянул Лапин деньги.
Бармен открыл бутылку, протянул вместе с фужерами.
– Двинем туда, в угол! – потянула Илона Лапина.
В углу край грубого деревянного стола был свободен. Они сели за стол. Лапин стал разливать шампанское в фужеры. Рядом сидели двое парней и девушка.
– Ну что, мастер? – Илона подняла бокал. – За что?
– Давай… за встречу. – Лапин чокнулся.
– Может, за Шнура?
– Давай за Шнура. – Выпили.
– А ты их в первый раз слушал? – Илона закурила.
– Живьем – да.
– В записи – не то. Нет кайфа такого. Bay! – Она взвыла. – Чума, ну чума! Фу… Сейчас бы косяка забить.
– Хочется? – опустошил свой бокал Лапин.
– Ага. Я всегда, когда прикалываюсь, травы хочу.
– А тут… нельзя достать? – оглянулся Лапин.
– Я тут всего второй раз. Никого не знаю.
– А я первый.
– Правда? Ты по-деловому на «Ленинград», да?
– Ага. Узнал случайно, что они тут зажигают. И приехал.
Лапин закурил.
– Ничего место, а? – осматривалась Илона. Быстро хмелела.
– Большой зал, – потер грудь Лапин.
– По-крутому, а? Блин, как покурить хочу! Слушай, ты при бабках?
– Вроде.
– Давай в одно место поедем. Там всегда есть. Много чего. Только это не близко.
– Где?
– В Сокольниках.
– А чего там?
– Там просто хата съемная. И друзья живут.
– Ну чо, поехали.
– До свиданья, наш плюшевый Мишка!
Илона встала, потянулась. Лапин взял ополовиненную бутылку. Они двинулись к выходу через танцующую толпу.
В гардеробе получили одежду. Вышли в полутемный проход с грубыми стенами из сваренных стальных кусков. Здесь маячили редкие фигуры.
– Уаах! Холодно… – Илона поежилась. Пошла вперед. Лапин обнял ее. Грубо и неловко притянул к себе.
– Нежности? – спросила Илона.
Лапин стал целовать ее тонкие холодные губы. Она ответила. Свободной рукой он сжал ее грудь. Бутылка выскользнула из другой руки. Разбилась возле их ног.
– Блин… – вздрогнул Лапин.
– Ауч! – посмотрела вниз Илона.
Лапин рассмеялся:
– Стекло во множественном числе… а по-русски – вдребезги.
– Гуляем? – спросил какой-то парень. Сидел на корточках у стены. Курил.
– Давай новую возьмем? – дохнул ей в ухо Лапин.
– Хватит! – Илона с силой наступила темно-синей платформой на осколки. Осколки хрустнули.
Она взяла Лапина за руку. Потянула к выходу из прохода:
– Шампанское – штука хорошая. Но там будет круче.
Лапин задержал ее:
– Подожди…
– Чего? – остановилась она.
Он обнял ее. Замер, прижавшись. Они постояли минуту.
– Холодно, – тихо усмехнулась Илона.
– Подожди… – Голос Лапина задрожал.
Она замолчала. Лапин прижался к ней и вздрагивал.
– Ты чего? – Она слизнула языком слезу с его щеки.
– Так… – прошептал он.
– Чего, кумарит, что ли?
Он отрицательно покачал головой. Шмыгнул носом:
– Просто… как-то херово.
– Тогда поехали. – Она решительно взяла его за руку.