Чтение онлайн

Никита свёл края мышц, дважды послойно их ушил, чтобы в дальнейшем дефект не проявился снова, затем ушил рану, обработал самогоном и перевязал.

Подьячий операцию перенёс неплохо, через четверть часа пришёл в себя, застонал.

— Иван, помоги перенести его на кровать.

Бережно, как стеклянный сосуд, они перенесли пациента, уложили.

В Москве, как и в некоторых крупных городах, существовали «лечцы», причём специализировались они на отдельных заболеваниях. Были камчужные, лечившие суставы; были кильные мастера, вправлявшие грыжи; чечуйные, лечившие геморрой; чекучинные, пытавшиеся лечить сифилис препаратами ртути и мышьяка. Больше всего было травников. Они брались за всё и с переменным успехом.

Непосредственно царя пользовал английский «дохтур», англичанин Самюэль Коллинз, частенько пускавший Алексею Михайловичу кровь от всех болезней. Для царского двора было ещё два-три «дохтура» — обязательно иностранца, и четыре аптекаря, готовивших мази, микстуры и отвары трав.

Первая медицинская школа была открыта при Аптекарском приказе в 1654 году. В ней готовили аптекарей, костоправов и хирургов. Первый выпуск из тридцати человек в 1660 году был направлен в разные российские города.

Учили по переводным книгам, вроде «Анатомии» А. Везалия, «Травнику» Диоскарида или «Прохладному вертограду» — своду медицинских знаний.

Бояре имели право консультироваться у «дохтуров» царского двора редко и только с соизволения царя. Сам же государь, несмотря на частые кровопускания, имел лицо полное и румяное, голубые глаза, русую бородку и осанистую фигуру. Три раза в неделю он постился, ходил в церковь, где ежедневно отбивал до тысячи поклонов. Он души не чаял в охоте — особенно в соколиной. Женат был дважды, от жён имел тринадцать детей, большинство из которых умерло во младенчестве от болезней. Прозвище имел «Тишайший», хотя был вспыльчив и иногда гневался, но быстро отходил. Тем не менее покладистым он был не всегда. При подавлении мятежа Стеньки Разина были казнены, сосланы в Сибирь с вырыванием ноздрей и битьём батогами десятки тысяч человек. И «соляные» бунты при нём были, и «медные». Однако массовых и жестоких казней, как Иоанн Васильевич, получивший прозвание «Грозный», он не устраивал.

Как всегда после эфира, у больных кружилась голова, их тошнило. Но подьячий держался молодцом. Он постанывал сквозь зубы и только просил пить. Никита ему в питье не отказывал: кишечник не затронут — пусть пьёт вдоволь, быстрее эфир из организма выйдет.

За пациентом он наблюдал до ночи, а на ночь оставил дежурным Ванюшку.

— Приглядывай. Всё должно быть хорошо — но мало ли… Если что случится — за мной беги, понял?

— Понял, — Ванюшка был горд оказанным доверием.

Через пару дней подьячий уже стал ходить по палате. Ну до чего же терпеливый и жилистый попался мужик!

На четвёртый день он подошёл к Никите:

— Сколько я должен?

— Алтын.

— Всего-то? Я слышал, с других серебром берёшь.

— Они бояре. Свои земли, крепостные… А ты человек служивый, откуда богатству взяться?

— Золотые слова! — восхитился подьячий. — Я за тебя святому Пантелеймону свечку поставлю! От меня низкий поклон и от семьи — супружницы и деток.

— А сколько их у тебя?

— Семеро. Всех кормить-поить, одевать-обувать надо, а кормилец я один. Выручил ты меня. А то ведь ни дров дома наколоть, ни забор подправить. Кила проклятая мешала.

— Сильно не пупочь, а то с другой стороны вылезти может.

— Теперь поостерегусь! — подьячий выложил деньги.

— Ты вот что, Тимофей. Можешь к семье идти. Каждый день на перевязки ходить будешь. Дня через три-четыре швы снимем. Только про цену никому не говори, сам понимаешь — богатые должны платить больше бедных.

— Не сомневайся, всё выполню. Дай Бог тебе здоровья!

Понемногу слухи о лекаре Никите расходились по Москве. Пациентов прибавлялось, а вместе с ними — работы, и, что скрывать — денег.

Как-то вечером, сидя за ужином, князь заметил:

— Ты бы пояс купил, Никита, да нож.

— Зачем он мне? Мне ножей в лекарне хватает, — отшутился Никита.

— Без ножа простолюдины ходят и холопы. Нож — это своего рода знак, статус.

Вот те на! Никита об этом как-то не задумывался. А надо было. Не на пустом месте поговорка родилась «По одёжке встречают». Боярина по одежде видно, по свите. Так же и купца, ремесленника. Хоть и богат купец был, а шапку бобровую надевать не смел, она только боярину положена. А плащ красный — корзно — мог носить только князь. Много было условностей в этом мире.

Вот только жизнь человеческая ценилась невысоко. Муж мог убить жену за вину, без неё и только покаяться в церкви. А жена за убийство мужа подлежала суду и казни — жизнь женщины не ставилась ни во что. Да только ли женщины? После боя на поле брани собиралось, в первую очередь, оружие, потому что стоило дорого. Потом легкораненым оказывалась помощь: их сносили в палатки, везли обозами. Раненные в живот шансов выжить не имели, их добивали свои же, чтобы не мучились.

О противнике речи не было. Их раненые — даже легко — резались поголовно. В живых оставляли только невредимых, за которых можно было потом получить выкуп или обменять на своего. Жестокая жизнь, жестокие нравы!

Никита послушал княжеского совета. Он сходил на торг, купил хорошей выделки кожаный пояс, боевой нож испанской работы едва ли не в локоть длиной и маленький обеденный.

Совет князя вскоре пригодился. Для «дохтуров» заморских, с царского двора, Никита конкуренции составить не мог — там же Коллинз получал двойное жалованье стольника при дармовом питании и жилье во дворце.

Тем не менее в один из осенних тёмных вечеров, когда Никита вышел из лекарни, его окружили несколько человек. Как понял Никита — околомедицинская пена, вроде знахарей, камчужных, травников, иными словами — лечцов.

— Ты почто болящих забираешь? — с угрозой в голосе подступился к нему заводила.

Никита был на голову выше любого из окруживших его, но их было около десятка, и настрой у них был недружелюбный. Он выхватил нож из ножен и приставил остриём к шее заводилы — туда, где находилась сонная артерия. Проведи острым клинком по коже — будет фонтан крови и быстрая смерть.

— Это я у тебя болящего отобрал? Ты ему предлагал камни из жёлчного пузыря удалить?

От страха предводитель язык проглотил, только глаза таращил, боясь шевельнуться и ненароком порезаться.