Чтение онлайн

Ну а после нам надо было бежать, как можно скорее и дальше. Порознь — так легче было затеряться. Я сопровождал Мари, «несчастную жертву мужа-ревнивца», мы ехали к швейцарской границе, вместе, но при проверке документов не показывая, что знакомы. Это спасло ее, когда меня сняли с поезда. На вторые сутки немцы уже устраивали по всей Франции облавы, проверку с личным досмотром и обыском багажа, не ограничиваясь одними документами. Я взял кортик Тиле — по бумагам, я был отставным офицером, мог иметь кортик в вещах? Из глупого самолюбия — кортик того самого адмирала, которого так боятся британцы. Если бы не слухи о британской контрибуции, и если бы я не был моряком… Глупость, мальчишество, погубившее всех нас! Но я сделал это — и уже не повернуть назад.

Это был наградной кортик — Почетный Кортик Кригсмарине, украшенный бриллиантами, с золотым эфесом и дамасским клинком. Всего их было сделано, кажется, полсотни, и награжденные были наперечет, ведь кортики вручал, по уставу, лично командующий немецким флотом. И эта вещь никак не могла оказаться у французского отставного офицера! Немецкие жандармы не были знатоками флотских наград, но, не разъясняя причины, предложили мне сойти, вежливо предложили, «формальность, месье, уладим и поедете следующим». А Мари поехала дальше одна — слава богу, немцы не поняли, что мы были вместе! Затем приехал немец-флотский, увидел кортик — и для меня начался ад!

Не верьте, что попав в гестапо, можно молчать. Меня сломали через сутки. Я рассказал все, что знал, про всех — и про Мари тоже, надеясь, что она уже в Женеве! Странно, но немцы не знали про ее ранение — а ведь в квартире осталась ее кровь, и полотенце, и бинты! И окровавленный меч — это лишь в фильме она носит катану в зонтике, ну как бы это было возможно, у японского меча клинок не только длиннее, но и изогнут, и спрятать его так, переделать зонтик под ручку-ножны, просто нельзя! И не было никогда сцен, где она, в секунду выхватив меч, рубит немецкий патруль, или убивает их офицеров, подошедших к одинокой даме на вечерней улице — если бы все было так ярко, просто и красочно, как в фильме! Но она сумела уйти в Швейцарию, в ее состоянии, и не попасться — вот это был подвиг!

А у меня были очные ставки с теми, кого поймали. С Марсельцем, с Фернандо, с Легионером — и хочу верить, что не я первый заговорил, выдав всех. Слышал, что Иван был убит, пытаясь перейти границу в Швейцарию. Андре был арестован позже, уже в сорок четвертом. Про Родриго и Исабель ничего не знаю, но никогда после не слышал о них как о живых — хочу надеяться, что их не поймали, и они живут где-то, долго и счастливо. Как не вышло у меня.

Я не знаю, отчего меня не расстреляли — как всех моих товарищей. Может быть, считали более важной фигурой — если привезли в Берлин, и допрашивали уже там. И каждый день я ждал смерти — ну а после, пришли русские.

Блистательный Жан Марэ, это я в фильме. И полуслепой инвалид, не могущий сделать шаг без костылей — живу на пенсию от французского правительства, едва хватает на эту квартиру, и чтобы не помереть с голода. И так шестнадцать лет — как закончилась война.

И Мари… Как я разыскал ее после, это отдельная история. Благодарю за все еще одну святую женщину, Веру Аткинс. [14] Именно она вытащила меня из лагеря для «перемещенных лиц», куда я попал после репатриации от русских, находясь под подозрением, не был ли я перевербован сначала гестапо, затем НКВД. А после она же дала мне адрес Мари — перебравшись в Париж, я сразу написал ей, это все, что я мог сделать, ведь даже путь до продуктовой лавки давался мне с трудом. И моя Мари вернулась ко мне, в сорок седьмом, и мы прожили вместе еще пять лет.

Тогда еще не умели делать хорошей «пластики». Боже, что эти коновалы сделали с ее лицом! После той светской жизни, к которой она привыкла — сидеть со мной безвылазно в этой квартирке, умирая от скуки и безденежья! А я не мог дать ей того, что она заслуживает — видите, на кого я похож, после гестаповских пыток? И она еще боялась, что я встречу другую, не изуродованную, и ее брошу! Кончилось тем, что она приняла яд, и не проснулась. И все было, как мы мечтали когда-то, «вместе, пока смерть не разлучит нас». Ну а я еще доживаю.

Вот, последняя наша хорошая фотография, сохранившаяся, несмотря на все. Ривьера, август тридцать девятого. Мы молоды, красивы — и нет еще войны.

От диких фиордов, от гулких скал, от северных берегов. Норманнский ветер ладьи погнал, надул щиты парусов.

Эта песня, из нашего времени, запускаемая по корабельной трансляции при выходе в боевой поход (не на учения), уже стала нашей традицией. В отличие от «растаял в далеком тумане Рыбачий», которую сейчас, наверное, так же крутят на эсминцах, сопровождающих нас. Мы еще помним, что мы не отсюда, и хотим сохранить что-то из наших родных времен, чтобы напоминало нам о доме.

Но эта война — наша война.

Вместе выходим из Главной Базы, курс на север, до изобаты триста, тут наши пути разделяются, на время. Эсминцы уходят на запад, пойдут привычным уже путем, в шхерах, мимо Печенги, Киркенеса, Вадсо, Варде, Лаксэльва, и до Нарвика — теперь у нас в дополнение к Печенгской и Порсангерской, сформирована еще и Нарвикская вмб (для сухопутных поясню, что военно-морская база в данном случае — не синоним военного порта, а скорее аналог военного округа, со своей территорией ответственности и прикрепленными силами). Ну а мы, погрузившись, идем в Норвежское море, осмотрим там на предмет немецких лодок, встречаемся с эсминцами в установленной точке рандеву, и идем к острову Медвежий, встречать гостей.

Такого Мурманск наверное, еще не видел — ну разве в восемнадцатом году, в британскую интервенцию! Но теперь они идут к нам именно как гости, как союзники, пока! Какие корабли — от американцев, линкор «Массачусетс», тяжелые авианосцы «Уосп» и «Хорнет» (не те, довоенные с этими названиями, успевшие уже отличиться и погибнуть в боях на Тихом океане, а новейшие «эссексы», оба только что вступили в строй), тяжелые крейсера «Уичита» и «Канберра», легкие «Хьюстон» и «Майами», две дюжины эсминцев… и целый дивизион, восемь больших подлодок типа «Балао», эти-то какого черта здесь? От британцев — линкор «Кинг Эдвард», тяжелые крейсера «Норфолк», «Лондон», «Девоншир», легкие крейсера «Роялист» и «Беллона», десять эсминцев… и тоже подлодки, пять штук? Это с кем же союзники воевать собрались — у немцев, насколько нам известно, от Арктического флота в Тронхейме осталось три эсминца (и то, «нарвик» всего один), пять «больших миноносцев» тип Т, и всякая мелочь, внимания не заслуживающая — хотя бы потому, что ей дальности хода не хватит до маршрута союзной эскадры. Субмарины, это серьезнее — но и их в 11-й (арктической) флотилии кригсмарине, по данным разведки, осталось десятка полтора, причем новейшие «тип XXI» не замечены вовсе — хотя могли из Германии прийти. Так ведь «лодки с лодками не воюют», не изобрели пока в этом времени противолодочных торпед?

Мы, это совсем другой разговор. И имеем приказ, переданный мне комфлота Головко, но исходящий из Москвы. Поскольку единственная в ВМФ СССР (и в этом времени вообще) атомарина подчинена непосредственно Ставке, а Северному флоту лишь оперативно придается на время конкретной операции. А значит, боевая задача, перед нами поставленная, это дело политическое, а не просто, утопить несколько боевых единиц противника.

Первое — быстро пробежаться по району, при обнаружении немцев — топить. Там, конечно, и наши силы ПЛО смотрят — но если проскочит кто, та же «двадцать первая» неучтенная? Вторая — встретить союзную эскадру, на которой, как нам сообщили, следуют в Мурманск, и дальше в Ленинград, Рузвельт и Черчилль (да, если в будущем станут снимать кино, то выйдет не «Тегеран-43», а «Ленинград-43»). И третья, «полуофициальная», присмотреть, чтобы союзники хорошо себя вели. Надеюсь, что властители не идиоты — но ведь это вполне по-английски, не война, а «ограниченный инцидент», недоразумение, силу показать, а что кого-то при этом убили, ай эм сору, извинении примите — в диких странах вроде Занзибара такое сплошь и рядом было. Это, конечно, если их президент с премьером дружно спятили, мы все ж не какая-нибудь Нигерия — но лучше быть параноиком, чем благодушным!