Лента Мебиуса
Шрифт:
Нет, не уснуть! Эх, Краузе, Краузе, липовый доктор, лекарь мирного времени… Где он обучался своему варварскому ремеслу, этот чертов эскулап? Надо бы поинтересоваться у Шауница…
Пил, пил король эту отраву, цвет фиолетовый, почти чернильный, пахнет подмышками… Целую неделю превозмогал себя, надеялся, мечтал о покойной ночи, давился, глотал мерзкую жижу, ловя на себе ревнивый и требовательный взгляд Краузе… Один раз уснул, спал нервным, дерганым сном.
Снился город, который ненавидел. Проклятый Богом Армбург.
Тяжеловесные правительственные здания с бесчисленными колоннами и ужасающей лепниной… Частные дома с кариатидами, все, как один, под красными черепичными крышами, с одинаковыми лужайками перед парадным входом, бассейнами и гипсовыми гномами на аспидно-зеленой траве… Триумфальные арки со змеями из скрученного железа и голыми бронзовыми тевтонами с головами-глобусами, взирающими на мир пустыми глазницами…
Площади, над которыми вечно гудят сумасшедшие ветры с востока. Вымершие неприютные улицы, пустынные переулки, только в самом конце одного из них седая старуха в грязном черном плаще зависла в воздухе на уровне второго этажа. И весь сон провисела так, словно ведьма, только страшный плащ развевался, как пиратское знамя…
Тяжелое, будто из расплавленного олова, море вдали. Над трубами фабрик бурый дым, уходящий сквозь холодный клочковатый туман в тоскливое поднебесье…
Будь проклят день, когда меня зачали, страдая, думал король, ворочаясь на липких простынях… Вчера, чтобы уснуть, пришлось коньяк стаканами…
Женщину бы сейчас, шевельнулась робкая мысль.
Королева отдыхает под Армбургом, в загородной резиденции, предается отдыху. Она бы сейчас помогла… Она умеет. Несмотря на свои… Сколько ей лет-то, королеве Лидии?
Никогда правды от нее не добьешься. Жуткой тайной окутано все, что касается возраста и происхождения. Особенно – происхождения.
Говорит, что мамаша у нее графиня, а папаша – герцог. Знаем, какой он герцог, грязь под ногтями и смотрит странно, глаза бегают, будто думает все время о чем-то подлом… Думает, а самому противно… Настоящие герцоги так не смотрят… О чем ни спросишь, отделывается смехом или мычит, как корова… И Лидия все время смеется… Даже в постели… Веселая семейка… Лидия, Лидия… Хороша была, чертовка, когда-то… Хотя и сейчас не дурна… Нашла время отдыхать!
Король издает тихий, скорбный стон, похожий на кряхтение.
Гарем, что ли, завести? А что? Набрать молоденьких да игривых, разноцветных и шальных… «Я бы с ними развлекался… Можно много придумать забавного… В бассейне, например, или любовь втроем… Чрезвычайно интересно! Не раз, в Париже, еще принцем и студентом, пробовал… Незабываемое, дьявольски богатое ощущение!
Да, гарем – это хорошо… Но нельзя! Парламент сразу бы на дыбы… Не на Востоке, мол… А стоило бы, в лечебных-то целях…
Или восстановить право первой ночи. Очень хороший, полезный обычай! Если на настоящий момент нет желающих жениться, то женить насильно!
Чтобы, когда подопрет, под рукой всегда была пара новобрачных, лучшую половину которой можно использовать по назначению, ссылаясь при этом на добрые средневековые традиции и славя милосердный закон, позволяющий все движимое и недвижимое имущество делить между гражданами королевства почти поровну.
«Почти» потому, что в мире людей всегда должна существовать некоторая разумная и справедливая диспропорция, отдающая предпочтение тому, кто по прихоти Фортуны родился в рубашке. Хорошо, если в шелковой, с королевским вензелем…
Конечно, можно было бы обратиться к услугам легкомысленной красавицы Лизхен. Но у той, на беду, муж вчера вернулся, два года по походам. Прекрасный офицер, моряк, служит на эсминце «Кракатау». Известное дело, истосковался без молодой-то жены, ссскотина… Набросился, поди, как зверь какой… И понять его можно. Лизхен просто очаровательна… Грудь, шея, бедра – чистый мрамор. Вот бы услать снова этого мужепеса куда-нибудь подальше… Но на то время нужно. А баба нужна сейчас… А впрочем, черт с ними, с бабами… Хотя у Лизхен такая грудь, ах, какая у нее грудь!..» Король скребет пальцами живот и опять вздыхает…
Не уснуть… Король вертится, кряхтит по-стариковски, хотя до старости еще далеко, ох, как далеко… Он кряхтел, сколько себя помнил, то есть всегда… Даже в детстве…
Мать, королева Виктория, царствие ей небесное, корила его за это недетское кряхтение и ставила ему в пример старшего брата, краснорожего, прыщавого Людвига, принца Остбакского, который не кряхтел даже после обильного ужина или занятий фехтованием. А чего его ставить в пример-то? Дрянной, надо сказать, был братец. Драться любил, все норовил, гаденыш, ударить исподтишка, особенно обожал лягаться… Все в яйца метил, паскуда… И, как правило, попадал… Отъявленная скотина… Словом, весь в отца…
Впрочем, крепким здоровьем старший братец не отличался и окочурился, слава Богу, еще в молодости, обожравшись в королевском саду зелеными сливами до заворота кишок. Так что, кряхти, не кряхти, конец один…
Лечил этого неосмотрительного плодоовощного гурмана, естественно, лейб-медик Краузе. Хорошо лечил, ответственно и активно, не жалея сил. Одних клистиров было поставлено… Но братец все равно помер. Что наводит на размышления…
Причем помер Людвиг в страшных мучениях. Не помогли ему ни клистиры, ни рвотное…
«Орал, говорят, поганец, так, что во всем Армбурге было слышно… Господи, что я говорю, – ужасается король. – Что я за человек? Помню только плохое. Ну, лягался Людвиг. А кого ему еще было лягать, как не младшего брата, который вечно путался под ногами».
А ведь почти выветрился из памяти случай, когда Людвиг спас его от смерти.
Это произошло в королевском саду, когда Самсону было годика три. Играл мальчуган в мяч. И не заметил, как оказался рядом с ямой, вырытой рабочими под фундамент летнего павильона. Строительство павильона по какой-то причине приостановили, а ямы остались. И вот в одну из них, полную дождевой воды, и угодил малыш. Яма была прикрыта куском картона. Кем? Почему?