Лерик
Шрифт:
– Что ты там прячешь - покажи!.. Да что ты там прячешь, Лушка, дрянь, покажи!.. Покажи, а то укушу!
И, бросив газету, ошеломленный Марк Игнатьич, сам смутно сознавая, зачем, - точно совершилось непоправимое, - схватил Лерика за голову (горячие уши пришлись как раз под самыми ладонями) и потащил в зал, вне себя повторяя:
– Ты что же это такое, а?.. Ты что же это, гадина, а? Ты как это смеешь?
Лерик, брыкаясь, бил его ногами, исступленно визжа, а он все тащил его мимо рояля в чехле, и важных кресел, и дедовских портретов, как можно дальше от этих страшных голых Лушиных ног, и все в нем дрожало.
Но он не успел еще всего рассказать Фрицу и не успел прийти в себя, когда приехала Софья Петровна с Марочкой из гостей.
И только открылась дверь перед ними, как к матери бросился Лерик:
– Мама, меня Марк Игнатьич за уши!.. Меня - за уши!.. За уши.
И тогда произошло что-то нелепое.
Луша не совсем еще раздела Софью Петровну в передней, и шубка, сдернутая только за один рукав, волочилась за нею, и раскрасневшаяся от быстрой езды на свежем воздухе Софья Петровна вторично раскраснелась от волнения, когда подскочила к Марку Игнатьичу, готовая вцепиться в него:
– Как?.. Как вы могли это?.. Как за уши?
Подскочил и Лерик и остервенело начал вдруг бить его по ногам палкою Фрица...
Пятясь и стараясь выхватить палку у Лерика, кричал и Марк Игнатьич Софье Петровне:
– Вы должны меня спросить! Меня выслушать!.. Я его за уши не драл!.. Спросите Лушу!
Марочка, презрительно оглядев Марка Игнатьича, сказала что-то по-английски и проплыла дальше, в свою комнату. Фриц стоял, приложив здоровую руку к сердцу, и глядел на Софью Петровну выжидающими глазами, чтобы что-то высказать, - это мельком заметил Марк Игнатьич, - а Софья Петровна все порывалась к нему, маленькая и ярая, с загнутым носиком и блестящими глазами, как небольшая хищная птица - ястребок, кобчик:
– Как вы смели? Как вы смели? За уши?! Кто вам это позволил?
– Я тебя убью!.. Я тебя сейчас убью, подлец!
– кричал Лерик.
Палку Марк Игнатьич у него вырвал - он схватил чугунную пепельницу со стола, бросил в него, чуть было не попал.
– Не драл, но следует! Следует!.. Юбки горничным задирает, а?!
– Вы врете! Вы нагло врете!.. Это - не уличный мальчишка, это мой сын! Вон отсюда!
– Софья Пет... Пет... тровна!.. Ссофья Пет... Петт...
– пробовал что-то горячо сказать Фриц.
Луша убежала вслед за Марочкой, но любопытную и испуганную голову видно было в дальних дверях.
И, постепенно отступая к выходу, в котором торчал неподвижный Егор, Марк Игнатьич кричал, не понимая зачем:
– Но следует!.. Советую: дерите!.. Дерите!
Егор спокойно посторонился, давая ему дорогу, но когда он выбрался на террасу, шумно зазвенело разбитое стекло во фрамуге дверей над самой его головою, и посыпались дождем осколки: это Лерик бросил в него чем-то деревянным - и со звоном стекла слился его голос и голос Софьи Петровны, кричавшей:
– Лерик, assez!
Все это случилось так неожиданно быстро, что даже опомниться не дало. И только когда Марк Игнатьич поднялся медленно в свою комнату и зажег лампу, он понял, что нужно укладываться, чтобы завтра утром уехать.
IX
Марк Игнатьич так и не видал больше никого в усадьбе, даже Фрица, который спал еще, когда он со своим чемоданчиком шел в Куньи-Липяги. Только Павел Максимыч около каштановой аллеи крестился на какую-то церковь. Утро было мокрое и очень длинное, так что и в полдень, когда он на попутной телеге подъезжал к городку, все казалось, что тянется еще утро. Мужичок, который вез его, по фамилии Царь, угостил его таким ядовитым пирогом, с начинкой из сырой нечищенной картошки, что нехорошо было во рту и резало живот. Моросил дождик, и от него приходилось прикрываться веретьем, очень грязным и с тяжелым запахом.
Около дома Полунина Марк Игнатьич остановил Царя. Зачем ему захотелось еще раз увидеть предводителя, и что он хотел сказать ему, он не представлял ясно, но подумал, что их, обиженных, теперь двое и что Полунин поймет.
Дверь отворили не сразу, и когда вошел Месяц, у Полунина было плохо прикрытое широкой улыбкой злое лицо.
– А-а, здравствуйте, мой друг! Ну что?.. Что скажете? А?.. Письмо?
– Еду вот... Уезжаю совсем... И чемодан свой везу, - улыбнулся Месяц конфузливо.
– Ах, вот что! Совсем? Не ужились? Что так?
С лица Полунина сошла улыбка, лицо стало откровенно сухим и злым, и голова плавно откинулась назад.
– Счастливой дороги!
– сказал он и отошел к столу.
"Зачем это он?
– подумал Месяц.
– Чтобы не подавать мне руки?"
В кабинете его было теперь больше порядка. Над столом, заваленным бумагами, Месяц увидел копию того же портрета молодой девушки, который висел в зале, рядом с головой раввина. И ему, хотя и оскорбленному сейчас Полуниным, вдруг захотелось во что бы ни стало узнать: кто же это?.. Если не сейчас, то уж никогда не узнает.
И, сделав голос насколько мог беззаботным, непринужденным, Месяц сказал:
– И у вас тот же самый портрет... Копия... Это кто же собственно?
– Как "кто собственно"?
– несколько удивился Полунин вопросу.
– То есть писал кто?
– Нет, я просто... чей это портрет?
– Виноват-с... я думал, - это вы знаете. Моей жены, вам известной... столь хорошо.
– Не-у-жели?
– Что-о?.. Как это "неужели"?
Полунин посмотрел на него строгими треугольниками глаз, потом сделал лицо изумленным, чмыхнул и добавил, садясь за стол:
– Я вас не держу-с... Не смею удерживать...
Взял в руки какую-то бумагу и надел пенсне.
Когда в прихожей Месяц надевал калоши, он увидел через коридор в дальних дверях молодую женщину в просторной блузе, с открытым большим плоским белым лицом и волосами в виде корзины. Женщина эта посмотрела на него любопытно и отошла поспешно, и Месяц хоть и неясно, но догадался, почему так принял его Полунин.
А когда дальше на станцию ехал, то думал не о нем, а о портрете. Пусть даже польстил Софье Петровне когда-то известный D.Bolotoff, но ведь, значит, была же хоть половина этой чистой красоты... куда же она делась?