Чтение онлайн

Сегодня он пришел на стройку вместе с Пахомом. Плотники хотели было сделать внеочередной перекур, но пришедшие взяли в руки топоры, и перекур не состоялся.

— Не испортишь бревно-то? — спросил Лабырь, передавая топор Дракину.

— Ты что же мельницу свою оставил? — сказал ему Дракин.

— Плотнику не усидеть в мельниках. Руки у меня зачесались по топору.

— И побасенки там некому рассказывать, — заметил кто-то.

Пахом на стройке задержался до половины дня. Он работал без рубашки и не заметил, как солнце нажгло ему спину.

— На ночь деревянным маслом смажь, — посоветовал Лабырь. — Первейшее средство.

— К попу Гавриле, что ли, за ним идти? — возразил Пахом. — Пройдет небось.

— Зайди к нам, у Пелагеи есть.

Когда артель разошлась обедать, Пахом собрался в Совет, но его задержал зять Дурнова Дмитрий Гиряй.

— Опять я, Пахом Василич. Что же мне теперь делать? Посоветуй. Молодой хозяин мне ничего не хочет давать. Ты, говорит, у отца работал, у него и проси. А куда я пойду просить у него? Я, говорит, законы хорошо знаю: тебе от меня ничего не приходится.

— Нет, он плохо знает наши законы. Мы ему подскажем, — сказал Пахом. — Шагай в Совет, я сейчас там буду. Секретарь напишет бумагу — и прямо в Явлей, к народному судье. Да смотри не заворачивай назад оглобли, как было в прошлый раз, а то насулят тебе опять, ты рот разинешь.

— Нет уж, теперь меня не обманешь, я знаю дурновскую породу.

— Пять лет на него спину гнул, пора бы узнать.

Гиряй побежал в Совет, а Пахом решил мимоходом проведать Марью.

Подходя к дому Канаевых, он увидел Кондратия. Салдин только что вышел от них и, заметив его, засеменил, быстрее, чтобы избежать встречи.

— Зачем этот филин приходил сюда? — спросил Пахом.

У Марьи сидела Лиза.

— Третий раз приходит, — сказала Марья. — Когда-то еще давно Захар на его лошади вспахал мой огород, так вот он теперь требует заплатить за это. Восемь рублей требует. Сейчас последнюю трешницу отдала…

Пахом быстро вышел из избы и на повороте в большой проулок догнал Кондратия.

— Добрый день, Пахом Василич, — скривил тонкие губы в подобие улыбки Кондратий, когда Пахом поравнялся с ним. — В Совет, что ли, так торопишься?

— За тобой, паук, тороплюсь, — перебил его Пахом и с силой положил ему на плечо руку. — Какие ты деньги сейчас требовал у Марьи Канаевой?!

— А-а, ты вот о чем! Это у нас свои расчеты с ней. Землю я как-то ей вспахал, и до сего времени этот должок все оставался…

— Не ты вспахал, а наш Захар!

— Так ведь лошадь-то моя была. Не на себе же пахал?

— Это неважно. Верни деньги!

— Какие деньги? — опешил Кондратий.

— Такие, которые выцыганил у Марьи.

— А ты ей кто, что так заступаешься за нее: брат или муж? — вдруг ощетинился Кондратий, когда дело дошло до денег.

Пахом чувствовал, что если он еще будет разговаривать с Салдиным, то обязательно побьет его. Побьет тут же, на улице. Он даже руки отвел назад и сцепил за спиной пальцы, чтобы сдержать себя. Он преградил ему дорогу и, вперяя в него взгляд, сказал негромко, но так, что Кондратий шарахнулся от него и поспешно полез в карман:

— Отдай сейчас же деньги!

— Грабишь, грабишь! Среди улицы в ясный день грабишь! — вскричал Кондратий, кидая ему в руки помятую трешницу.

— Только вздумай еще раз пойти к ней! — пригрозил Пахом более спокойно.

С деньгами он вернулся к Канаевым и, возвращая Марье отнятую трешницу, сказал, улыбаясь:

— А я к тебе, Марья, шел радость сообщить: вышивку твою в губернию увезли. Как только увидел ее Дубков, ухватился и больше из рук не выпускал.

— А зачем же в губернию-то? — спросила Марья смущенно.

— Там такая выставка организуется, куда со всей нашей губернии собирают самые что ни на есть лучшие вещи, сделанные руками простых людей. А затем некоторые из них повезут в Москву. Быть, Марья, твоей вышивке в Москве. Может статься, сам всесоюзный староста Михаил Иваныч полюбуется, как ты вышила портрет Ленина.

— Ой, ты уж и скажешь: прямо в Москву, — засмеялась Марья, комкая в ладони деньги, о которых она уже забыла.

— А от волости тебе грамота, что твоя работа признана лучшей, — говорил Пахом, роясь в карманах. — Куда же ее сунул-то?

Вместе с толстой бумагой, согнутой вчетверо, Пахом из кармана вытащил помятый конверт.

— На-ка, Лиза, отдай-ка эту штуку нашему Захару. Может, увидишь его вечером, а то я все равно забуду. Дня четыре таскаю в кармане, — сказал он после того, как торжественно вручил Марье грамоту.

— Вот уж никогда не думала, что моя работа так далеко пойдет, — говорила взволнованная Марья.

А Лиза грустно сидела у стола, вертя в руках конверт со знакомым почерком Тани.

Вечером Лиза встретилась с Захаром. После отъезда Тани они часто бывали вместе. Она сознавала безнадежность своей любви, но ничего не могла сделать с собой. Началось это давно, когда Лиза немного успокоилась после своей семейной драмы, а Захар помогал ей учиться.

Письмо Тани обрадовало Захара. Он некоторое время разглядывал конверт, точно боясь открыть его. Наконец оторвал уголок, пальцем прорвал край конверта и вытащил небольшой листок, сложенный вдвое.

Лиза, глядя на просветлевшее лицо Захара, догадалась о содержании письма, но не почувствовала ненависти к девушке, давно уже овладевшей сердцем этого дорогого ей человека.

Словно угадывая ее мысли, Захар тихо заговорил:

— Знаешь, Лиза, что за человек Таня! Не будь ее, я, может быть, так и остался бы полуграмотным увальнем. Нам еще многому надо учиться, и Таня всегда для нас будет направляющей рукой. Ее к нам прислал большой и умный русский народ, и она всегда будет с нами. Моя Таня, любимая… Захар вдруг умолк и немного погодя сказал нарочито громко: — Пойдем в клуб, там, кажется, Надежкин сегодня репетицию собирает.