Лесь
Шрифт:
— Тогда я тем более должен бить графа, — решительно осведомил всех Каролек. — Я могу начать даже немедленно…
— Я очень тебя прошу, — согласился Януш с подозрительной торопливостью. — В таком случае я буду играть роль пролетария.
— И это за тобой я должна бегать? — заинтересовалась Барбара. — Тогда разреши узнать, почему ты меня не хочешь?
— Пахнешь гнилью. Являешься дочкой не просто помещика, но и капиталиста. В конце концов в результате такой распущенности кончаешь жизнь самоубийством, прыгая с башни.
— А что граф? — поинтересовался Лесь.
— Напрасно погибнет. Получит по морде, потеряет равновесие и влетит в шахту, которая залита водой. И вообще все гибнут, остаются лишь я да девушка из обувного. Я только не очень понимаю, как вода могла попасть в шахту, которая находится здесь, над нами…
— Вход находится над нами, — опроверг Каролек. — Дно, вероятно, было ниже…
— Здесь вообще несколько входов!
— Подождите, а почему она не хочет графа? — прервал Лесь с явственным выражением претензии.
— Я же уже говорил, что её обуяло распутство, а граф имеет слабое здоровье…
— Я раздеваться не буду! — внезапно прервала Барбара. — И выбейте это у себя из головы. И так та уборщица каждый раз плюётся при моем виде!
— Может, это просто какой-то нервный тик?.. — буркнул Каролек.
— Что это тебе пришло в голову? — одновременно сказал Януш с горечью. — Это совершенно нравоучительная пьеса для молодёжи. Классовая борьба или что-то вроде.
— Ну хорошо, но почему того графа так лупят по морде? — упирался Лесь с горечью. — Мало, что без взаимности, мало, что слабого здоровья, так ещё по рылу получает…
— А он в свободное время пристаёт к той девушке из обувного. Свояк пролетария, то есть Каролек, является братом девушки, поэтому, сам понимаешь…
— Как это? — забеспокоился Каролек. — Ты раньше об этом не говорил!
— Разве? Вероятно, выпустил из виду. Но все равно, решайся. Подкатываться к той девушке или заботиться о её чести?
— Ладно, лучше заботиться о её чести. Я согласен. Итак, в принципе мы все обговорили, можем играть сразу, без проб. А пропос, а где они репетируют? Нигде ничего не видно. Тайно, что ли?
— Пока что в госхозе, за той горкой. Проходят общие сцены, делают попеременно забастовку в шахте и бал в замке. Так как мы отсутствуем, то инспектор читает сам все роли, но у него затруднения. Завтра, после работы мы едем в госхоз и начинаем выступать…
Председатель местного Совета посреди тяжких вздохов и многочисленных предостережений, не скрывая опасений, беспокойства и полного отсутствия доверия, лично упаковал святую реликвию и торжественно вручил её Янушу.
— Господа, — торжественно произнёс он, — если бы с ней, не дай бог, что-нибудь произошло… Сами понимаете… Может быть, какой-нибудь эскорт…
Персонал бюро, который очень торопился, как один человек, торжественно поклялся, что ей ничего не будет. Посвящённый во все письменные инструкции Бьерн был препровождён к автобусу.
— А он сможет? — забеспокоился Лесь, подпавший под влияние опасений председателя местного Совета. — Может быть, ему лучше ехать прямо в Варшаву и там сделать отпечатки в бюро?
— Не морочь голову, во вроцлавском градоуправлении им займутся, — нетерпеливо ответил Януш, — Там Метек, я распорядился, чтобы он пошёл к нему. А в Варшаву было бы слишком долго.
— Так может быть, кто-нибудь из нас?..
— Исключено, мы все играем в представлении. Остаётся только он.
После захода солнца помещение госхоза было переполнено через край только актёрами. На возвышении сидела Барбара с машинописным текстом в руках и с выразительным удовлетворением читала, обращаясь к вертящемуся возле неё Лесю:
— Вон с моих глаз, пан граф. Вы размазня, граф, а я жажду силы, которая должна быть в человеке.
Ожидающий своей очереди Каролек все чаще и чаще выдавливал из себя какой-то непонятный кашель, а Лесь на коленях скулил с нарастающим жаром:
— О, богиня! Верни назад эти страшные слова! Ведь это не люди, это скоты!
— Дочь моя! — громыхал через минуту председатель местного Совета. — Что ты делаешь? Встань, пан граф! Идём со мной в биллиардную, у моей дочки испражнения в голове…
— Что?!. — вырвалось у Каролека, ожидающего в первых рядах.
— Испражнения, — невольно повторил председатель, глядя в текст.
— Какие испражнения?! Испарения! — закричал разнервничавшийся автор произведения искусства. — У вас просто неисправленный текст!
В следующей сцене Януш прижимался к телу разрумянившейся девушки из обувного магазина, уверяя её без особого убеждения:
— Мы пойдём вместе и разрушим этот источник зла и насилия. Снова трое из нас погибли, а тиран остаётся безнаказанным. Там наша цель!
Девушка из обувного висла у него на плече, затрудняя перелистывание машинописного текста, разгорячённый автор требовал указывания цели вытянутой рукой и непреклонным жестом, и теряющий то текст, то невесту из народа Януш начал постепенно сомневаться, действительно ли обмен выступления на карту был таким неплохим?
Тяжесть своей роли ощутил он, однако, в полной мере в момент, когда, стоя в обществе Барбары над соломенным матрацем, служащем для укрывания парников, представляющую собой болотистую лужу, он говорил:
— Ваша милость, графиня, вы испачкаете туфельки…
— Так перенеси меня, — предложила в ответ Барбара.
Януш узнал из текста, что должен в это время смотреть в даль, не слушая надоедливой аристократки, поэтому он уставился в транспарант: «1 Мая праздник рабочего класса», безнадёжно стараясь найти способ открутиться от роли знаменитости. Он мог представить себе лишь то, как ломает ногу, и больше ничего.