Лес
Шрифт:
— Ты прав, я действительно должна отправить тебя обратно в твоё собственное время и место, — я пожимаю плечами. — Плюс-минус пятьдесят лет.
— Ты лжешь, — говорит он, но в его глазах мелькает крошечная искра сомнения — или, может быть, страха, — и это всё, что мне нужно.
— Знаешь, это не точная наука. Так что у тебя есть выбор. Я могу отправить тебя обратно через правильный порог, или могу угадать и всё равно отправить тебя обратно. Я могу быть права, а могу и ошибаться. В любом случае для меня это не будет иметь большого значения. Но если я ошибаюсь, ты будешь жить без своей семьи, без своей собственности и без всего остального, что ты построил для себя до конца своей жизни. Каково это будет?
Он двигается быстро — выдергивает руку из-под моей хватки и накрывает своей ладонью мою руку и отводит лезвие от своей шеи. Нож вонзается в него в процессе, и капля крови капает на его кожу, лениво стекая по ключице. Он поднимает голову и смотрит мне в глаза.
— Даже если бы это было правдой, а я очень хорошо знаю, что это не так, я уже потерял всё, — его голос срывается, и ломкий звук пронзает моё сердце. — Вот почему я здесь. Пожалуйста. Дай мне пройти.
— Я не могу.
Я говорю это убежденно, со всей властью, которую даёт мне моё положение, но я не могу полностью встретиться с его страдальческим взглядом. Он разочарованно выдыхает. Я решаю попробовать ещё раз.
— Откуда…
— Брайтоншир. Третьего июня 1783 года от рождества Христова.
Я выдыхаю, но не двигаюсь.
— Теперь вопрос в том, собираемся ли мы сделать это лёгким путём или трудным путём?
— Я не доставлю тебе никаких хлопот.
Я ему не верю, поэтому, когда я отталкиваюсь от него и встаю, я хватаю монету, свисающую с моего самодельного браслета, и провожу большим пальцем по древним иероглифам, вырезанным на её лицевой стороне. Символы загораются, чисто белые на чёрном обсидиане.
Он медленно встает, вытирает грязь со своих штанов. Шёлковые чулки у него под коленями порваны, кожаные туфли заляпаны грязью. Белая льняная рубашка, которую он носит под расстёгнутым пальто, промокла и прилипла к груди. Мышцы, которые посрамили бы Тревора, прикрытые тканью, выглядят достаточно острыми, чтобы резать бриллианты.
Всё внутри меня трепещет, и я молча проклинаю свои гормоны. Даже если бы это не было крайне непрофессионально, это не тот парень, которого стоит запасть.
В моё время он уже давно был мёртв.
Я засовываю нож в задний карман и указываю на тропинку позади него, где солнечный свет просачивается сквозь навес лимонно-жёлтыми полосами.
— После тебя.
Он выпрямляется, одёргивая подол своего пальто.
— Прошу прощения, мадам, но у меня нет намерения возвращаться. Пожалуйста, отойди в сторону. Я бы предпочёл не причинять тебе вреда.
Я улыбаюсь, и это застает его врасплох.
— Трудный путь тоже работает.
Он колеблется, всего мгновение, но этого достаточно. К тому времени, как он побежал ко мне, я уже открыла рот.
— Сахабриэль.
Это слово срывается с моих губ голосом, который не совсем мне принадлежит. Этот голос издает трели на «р» и практически захлебывается на «х». Это мёртвый язык, который уже тысячи лет никто не слышал за пределами леса, и это останавливает парня.
Монета пульсирует на моём запястье, пока слово путешествует по деревьям. Всё кажется мне медленным — звук голоса, плывущий по воздуху, становящийся громче по мере удаления; расширяющиеся глаза парня и неуверенность в его шагах, когда странный язык щекочет его уши, — но я знаю, что для него это занимает меньше секунды, а потом его окружает сеть голубых светлячков.
Моя последняя надежда.
Он поднимает к ним руку, их свет сияет на его ладони.
Я качаю головой.
— Я бы не стала этого делать…
Раздаётся хлопок, и запах горелых волос на костяшках пальцев обжигает мои ноздри. Парень отдергивает руку и прижимает её к груди. Маленькие красные ожоги усеивают кончики его пальцев. Он сильно стискивает зубы и начинает двигаться вперёд.
— Остановись! — кричу я.
Он так и делает, глядя на меня с недоверием.
— Ты можешь попытаться пройти через них быстрее или жёстче, или что бы ты ни думал, что тебе нужно сделать, — говорю я, — но ожоги будут только хуже. А теперь, — я скрещиваю руки на груди, — ты готов следовать за мной, как хороший маленький мальчик?
Эмоции мелькают в его глазах так быстро, что я почти упускаю их.
Поражение.
Но это не то, чего я ожидала. Оно глубокое и наполнено такой сильной болью, что я видела это только однажды, в глазах моей матери. В тот день, когда наш мир рухнул. И я не могу не задаться вопросом, что, чёрт возьми, с ним случилось, что он выглядит таким совершенно опустошенным?
Нет. Я не могу слишком много прочитать об его жизни. Не могу позволить себе проявить любопытство. Каждый человек в тот или иной момент испытывает боль. Это не даёт ему права пересекать время и всё портить.
Он следует за мной по тропинке, не говоря ни слова. Светлячки жужжат вокруг него, как статические помехи, пока мы петляем и огибаем деревья. Проходит десять минут. Двадцать. Я чувствую на себе его взгляд, но не оглядываюсь.
Даже несмотря на то, что я этого хочу.
Наконец мы добираемся до его порога с надписью «Брайтоншир, Англия», вырезанной на дощечке, нависающей над ним. Светлячки раскрывают свою сеть, позволяя ему двигаться вперёд, через порог, создавая при этом стену позади него, блокируя его побег.
Он бросает на меня косой взгляд.
— Я вернусь и найду способ обойти тебя.
Я качаю головой.
— Я так не думаю, Джек.
— Это не моё имя.
— Это такое выражение.
— Это странно, — он изучает меня. — Ты не такая, как я ожидал.
— Что это должно означать?
Но он мне не отвечает. Он делает шаг вперёд, через порог, и исчезает. Назад в Брайтоншир, в 1783 год от рождества Христова.
Я опускаю взгляд на свою руку. На моём запястье царапина от моего не слишком изящного удара. Мне придётся скрывать её от мамы. Ей достаточно трудно принять то, что я делаю, не видя свидетельств случайных потасовок. Я провожу большим пальцем по монете и оставляю сообщение дяде Джо. «Неприятности на брайтонширском пороге. Отправила домой путешественника, который, похоже, отчаянно хочет вернуться. За этим нужно будет последить, пока мы не сможем найти более постоянное решение».