Лёшка
Шрифт:
— На каникулах… Сказывай, на войне. Ближе будет. — И с ухмылкой, зная, что огорошит: — Ай партизан ишшете?
Фрося и Рая переглянулись и уставились на Лару. Она командир тайны. Она пусть и отвечает.
— Ищем, — строго, считая, что ухмыляться тут нечему, сказала Лара. — А вы знаете, где найти?
— Знаю не знаю, а посидим, так набегут, — загадала старуха, пронзив Лару пытливым, но добрым взглядом. Как видно, Ларина строгость пришлась ей по душе. И вдруг приказала: — Кукуй!
Лара покраснела: с ума она сошла, что ли, или посмеяться над ней вздумала? Но старуха смотрела строго и ждала. Лара догадалась — приказала неспроста, и, спросив, сколько раз, трижды полным голосом и столько же подголоском прокричала:
— Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…
Лес тотчас же отозвался: ку-ку… ку-ку… На поляну вышел зеленый сарафан в кожаной куртке, крест-накрест перехваченной ремнями, на которых слева направо висели граната и наган в милицейской кобуре. И сарафан, и куртка, и женщина в них, суровая и властная, тоже казались сошедшими с журнальных картин давнего времени.
— Киселева, — шепнула лесничиха, — комиссар…
Женщина подошла и, спросив, как зовут, назвала себя:
— Татьяна Борисовна… А вы, чай, заблудились?
Лесничиха на пенечке многозначительно гыгыкнула:
— Заблудились у бабки под фартуком… Тутошние они. Лес, как грамоту, знают. В партизаны просятся.
Женщина насупилась и критически оглядела девочек: ладные, проворные, лес, как грамоту, знают, чего бы лучше? Да малы больно, школьницы и даже не старшеклассницы. Куда таких в партизаны? И вздохнула, решив: «Нет». Но чтобы не обижать отказом, подсластила пилюлю:
— Запомню. Надо будет — позову. — И лесничихе: — Мария Спиридоновна, уважь, проводи…
Сухонькая лесничиха легко, как перышко, подхватилась с пенечка, но тут вдали, размноженный эхом, послышался конский топот, и партизанку как сдуло с поляны.
Лесничиха снова заняла лесной «трон» и усадила у ног девочек. На поляну, осадив коня, ворвался молодой конник в кавалерийской фуражке дедовских времен, с красным околышем, с кривой, как серп, саблей на перевязи, и с каким-то длинноствольным пистолетом за поясом.
— Кузьма, казак! — кивнула на приезжего лесничиха и спросила: — Чего привез?
— Беду, Спиридоновна, — отозвался приезжий, — кличь наших. — И, бросив поводья, лихо соскочил с коня.
Кукушка «прокуковала», ей ответили, и на поляне снова появилась Киселева.
Приезжий был немногословен: немцы пиченевских в Германию угоняют. Составили списки, а трое сбежали. Если завтра не вернутся… капут… каждому десятому…
Лара, услышав, ахнула и кинулась в лес.
— Стой! — крикнула комиссар Киселева, и окружающие, вздрогнув, с уважением подумали о силе, которая таилась в ее голосе. Ну, а про Лару и говорить нечего. Голос, догнав ее, как гвоздем прибил к месту. — Вернись, — позвал он, и Лара, вернувшись, остановилась перед комиссаром, потупив взор и тяжело дыша. — Ты куда?
— Туда, — кивнула девочка за спину. — К ним… Спасать… Из-за нас они…
— Нет, — сказала комиссар. — Не из-за вас. Из-за Гитлера. А спасти их мы тебе поможем…
И поляна снова опустела. Партизаны разбрелись по лесу и заняли наблюдательные посты. А штаб, включая Лару, сел (буквально на моховых подушечках под сосной-вековухой) за разработку операции по спасению пиченевских невольниц.
И когда наступила ночь, три подруги во главе с Ларой отправились осуществлять задуманное.
Всю ночь ходила по избам Зинаида Тихонова, бывшая колхозница, а ныне, при немцах, вольная крестьянка. Ей открывали с опаской: не привела ли ворога? В своих и то терялась вера, но, впустив, слушали со вниманием. А та, скупясь на слова, была краткой: «Завтра — освобождение, готовьтесь!» Ее пытались урезонить: «Какое освобождение? Немцы на Москву прут. Ты что, сдурела?» Но она уточняла веско: «Освобождение местного масштаба», — и еще: «Освобожденным временно придется покинуть родные хаты». Не всех это радовало, но в конце концов все выбирали свободу и соглашались бежать от немцев куда глаза глядят. «Не куда глаза глядят, — осаживала односельчан Зинаида, — а на свободную территорию СССР». Она видела дальше, чем другие, и знала больше других.
Утром, до света еще, когда солнце, как пловец, барахталось в зареве лучей, стараясь выплыть на берег дня, дежурный по батальону, стоявшему в Пиченеве, разбудил майора Кесслера, командира, и доложил о беглянках, которые вот-вот придут сдаваться немецким властям. Майор, услышав, рассвирепел — из-за каких-то беглянок лишить его сна! — и несдобровать бы дежурному, будь он менее расторопен. Но дежурный был начеку и не дал майорову гневу воспламениться, погасив его известием о том, что вместе с беглянками идут сдаваться и те, кого большевики силой оружия согнали в партизанские отряды.
— Источник информации? — рявкнул майор.
— Крестьянка Тихонова, господин майор! — вытянулся дежурный.
Зинаида Тихонова была вызвана, допрошена и оставлена при штабе заложницей до тех пор, пока не подтвердятся принесенные ею сведения. В то же время рота была поднята по тревоге и почетным, как при встрече знатных гостей, караулом, вытянулась в две шеренги по обе стороны деревенской улицы. Крестьяне, забившись, сидели в избах и, как суслики из нор, выглядывали из окон. Одно из них — в крайней, околичной избе вдруг распахнулось, взвизжало: «Идут!» — и тут же захлопнулось.
Солдаты, как по команде, посмотрели на дорогу и увидели бредущую вразнобой колонну. Впереди, голося навзрыд, шли три беглянки, а за ними, разноцветной толпой, рубахи навыпуск, валили, пыля, партизаны. Втянулись, тревожно озираясь, в улицу, и Лара, сняв шарфик, взмахнула им и поклонилась деревне в пояс.
Вот он, сигнал! Франц Бунге, не спускавший с Лары глаз, тут же сорвался с места и, стреляя и вопя: «Партизаны!» — понесся на другой край деревни. Солдаты, забыв о пришельцах, ошалело переглядывались, не зная, что делать и куда бежать, как вдруг заулюлюкало, загремело, и пришельцы, вмиг вооружившись пистолетами и гранатами, выхваченными из-под рубах, — стенка на стенку — пошли на гитлеровцев…