Лёшка
Шрифт:
— Нет, — сказала Валентина Михайловна, — в почетные вы их примете потом. Если заслужат. А пока они хотят побыть у вас прорабами! Иван Васильевич будет прорабом по строительству голубиной почты, а Василий Иванович — прорабом по строительству гидростанции.
Где-то в конце улицы затарахтела машина. Мы с Валентиной Михайловной одновременно посмотрели на часы: наш! Мы имели в виду грузовик, который в ту же минуту вынырнул из-за угла и остановился возле дома Мирошкиных. Из кабины высунулся шофер и, увидев Валентину Михайловну, весело закивал, приветствуя.
Ребята слетели с бревен и облепили машину.
— Кирпич! — сказала Валентина Михайловна. — Шефы прислали. Иван Васильевич, распорядитесь, пожалуйста…
И «воробышки» в мгновение ока превратились в муравьишек. Расхватали кирпичи и гуськом потянулись к месту строительства голубиной почты. Впереди, везя тачку, нагруженную лопатами, собранными со всей улицы, шел братец Иванушка, а рядом, присматривая за грузом, вприпрыжку бежала сестрица Аленушка.
Сперва, когда я увидел их, мне показалось, что они идут с речки. Поймали рыбину и волокут в сетке. Но уж больно неестественно светилась рыбина. Только я один и увидел их — Канурова и старика Хомутова, — случайно выглянув из-за забора. Ребята копошились в котловане, поигрывая лопатами, как ракетками. Валентина Михайловна о чем-то судачила с Мирошкиной в набегающих сумерках сада. Дедушки, отец и сын, оседлав по табуретке, рассматривали какой-то чертеж.
Прохожие тоже увидели меня и подошли. Заглянули через забор и закивали знакомым.
В голосах, которыми их встретили, не было радости — смущение. Кануров, игнорируя меня, распотрошил пачку сигарет, собрал в горсть и, как просо курам, высыпал через забор. Я по глазам видел, сейчас кинутся, не впервые, приучены… Но тут как из-под земли выросла сестрица Аленушка и, растоптав сигареты, с вызовом кинула через забор:
— А мы некурящие!
Но Кануров не сдался. Злорадно ухмыльнулся и бросил через плечо:
— Дед, четверть!
Старик Хомутов опасливо оглянулся и… не отозвался.
— Дед! — взвизгнул Кануров, и старик Хомутов поспешно извлек из сетки бутыль — ту самую «рыбешку», что показалась мне издали.
Кануров принял ее, выдрал зубами бумажную пробку, нюхнул зеленоватой жидкости и блаженно заулыбался.
— Тот в раю не бывал, кто хомутовки не видал, — пропищал он. — Угощайся, рабочий класс. — Поднял бутыль за горлышко и перенес через забор, дразня ребят.
Моя мысль всегда немного опережает мои действия. Мысленно я выхватил у Канурова бутыль, поднял ее над головой и шмякнул… Чья-то рука, волосатая, как у орангутанга, неожиданно выросла перед самым моим носом, схватила Канурова и, потянув, свалила вместе с забором на землю. Бутыль, булькая, покатилась по траве и упала в котлован. Та же железная рука подняла Канурова и, тряхнув, привела в чувство.
— Здравствуй, племянник! — сказал прораб Василий Иванович.
Мы даже в сумерках видели, как побелел Кануров.
— Здравствуйте, дядя Вася, — тоненько пролепетал он, нависнув, как обвал, над маленьким Василием Ивановичем.
Подошел, любопытствуя, Иван Васильевич. Увидел Канурова, отвернулся и плюнул. Подтянулись на шум Валентина Михайловна и Мирошкина.
— Мой племянник, — сказал, представляя Канурова, Василий Иванович. — А по совместительству змей-искуситель.
Валентина Михайловна подняла бутыль. Искренне удивилась:
— Самогон?
— Плод искушения, — сказал Василий Иванович. — В раю, как врет библия, людей яблоками искушали. Взрослых, между прочим, совершеннолетних. Да с тех, библейских, времен сколько веков минуло, все менялось. И змеиное дело на месте не стояло. И плод искушения другим стал — алкоголь! А змей-искуситель совсем обнаглел. На детей нападать стал.
Тут, уразумев, в чем дело, вмешалась Мирошкина. Схватила лопату и замахнулась на Канурова:
— Я ему нападу!.. Я его, змея… Я… — Но слов не было. Гнев, как пробка, закупорил горлышко, и слова не шли. Тогда Мирошкина без слов кивнула Валентине Михайловне: давай, мол, ты. Валентина Михайловна подошла к Канурову:
— Ваша? — И сунула ему под нос бутыль.
Кануров отвернулся, морщась.
— Его, — вмешался я. — А еще того, другого, старика Хомутова. Он только что был… Я сам видел…
— Был, да сплыл, — усмехнулась Валентина Михайловна. С ним потом. Сперва с этим.
Отвела Канурова в сторону, опросила и выпроводила с огорода. Потом переговорила с Василием Ивановичем. Нам не слышно было о чем, но вдруг Василий Иванович сам себя выдал, выпалив, что за фамилию свою нисколько не опасается. Фамилия у него чистая. И что, в конце концов, не фамилия красит человека, а человек фамилию. Красит и чернит тоже. Мало ли Иванов на свете! Жили были два Ивана, два брата. Один по чести жил, чисто, другой по лжи, грязно. Ну и опозорил свое имя. А первый, как узнал о позоре, пришел к царю и новое имя просит. Взамен старого, которое брат опозорил. Задумался царь. Можно, конечно, дать. Но кто поручится, что потом когда-нибудь и на это имя позор не ляжет? Отказал, велев одному Ивану называться Чистым, а другому Грязным. Так что, если в уличном «Окне сатиры» и появится его, Василия Ивановича, фамилия, он не примет ее на свой счет. И никто из знающих Василия Ивановича не отнесет эту фамилию на его счет. А племянник, змей-искуситель, пусть покрасуется. Будет знать, как малолеток самогонкой искушать, если чего большего, чем «Окно», не заслужил…
На этом наш субботник кончился, все разошлись, и на площадке остались только мы с Валентиной Михайловной.
— Интересно, — начала она, — откуда у Хомутова самогон? На стороне разжился или сам сварил? Уравнение с двумя неизвестными. Одно неизвестное — «на стороне разжился» — я возьму на себя. Попробую узнать, где отоваривается старик Хомутов. Второе неизвестное — «сам сварил…» — Тут она выразительно посмотрела на меня.
Я спросил адрес.
— Чей? — удивилась Валентина Михайловна.