Шрифт:
В тесной башке Леста своих мыслей не было, были только недоумения и невнятные воспоминания о былом. Былое — это то, что не с ним, а с теми, кто был до Леста. Их много было, всех не упомнишь, башка маловата. Одни жили в лесу — это такой большой сквер, другие в озере — это вроде фонтана, но каскад в нём выключен, хотя вода не спущена. Ещё были домовые, которые, как и Лест, жили в домах, но на Леста ничуть не походили, а скорей на крыс или, что уже вовсе неприлично, на людей. И, конечно, были тролли; они и сейчас живут под мостом, всё, что Лест помнит, он узнал от них.
Тролли, болтуны известные, говорили, что прежние и сейчас где-то есть, но в городе, где жил Лест, они не встречаются. В городе, кроме Леста и троллей обитает ещё всякая бессловесная мелочь: крысы, гремлины, кошки и прочая шелупень. Все они кормятся около людей. Лест презирал их за это и внимания старался не обращать. Люди — иное дело, город выстроили они, так что, хочешь — не хочешь, а внимание на них обратишь.
Люди, как и Лест, живут в домах, но не просто так, а в особых отнорках, которые называются квартирами. Лест в квартиры даже не заглядывал — брезговал. Жил на чердаке, в подвале, а больше всего — на лестнице. Потому и звался Лестом.
Ещё в доме был лифт, да и не один, а по одному на каждый подъезд. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Лифт штука шумливая, но смысла в его рычании ещё меньше, чем в кошачьем мяве. Лифт как бы живой, но не совсем, он вроде плесени, а верней — глиста. Только глисты внутри человека живут, а лифт снаружи. Но также точно здоровье сосёт, и потому народ в городе, тот, что на лифте ездит, подвержен всяким хворям.
Предки, о которых рассказывали тролли, были очень разными, и каждый имел свои дела и заботы. Леший лес оберегал и играл с соседями в карты на зайцев и белок. Полевик хранил межу и сражался с зерновой молью. Водяной рыбой заведовал и командовал утопленницами. А то, оставь их без присмотра, избалуются вконец. У домового — так целое хозяйство, и в доме, и во дворе. Прежде дома были маленькие, и приходилось следить, чтобы лифт там не завёлся. Во дворе, кроме крыс, немало всякого скота по стойлам, за всеми пригляд нужен. Конюшня тоже в ведении домового, он лошадям гривы расчёсывает, а которая не ко двору пришлась, напротив, в колтун запутает, хоть ножницами выстригай. Банники и овинники, кикиморы и шишиги — все при деле состоят. А у Леста — какие дела? Никаких у него дел, никчемушный он.
Днём Лест по большей части спал, ночью таращил глаза, скрипел каменными ступенями, тени пускал и шорохи. Зачем? А кто его знает. Иной раз заставлял пустой лифт ездить с этажа на этаж, громко хлопать дверями. Люди просыпаются, недовольно бормочут: «И кого принесло среди ночи?» А никого не принесло, это Лест скучает.
Люди в квартирах живут разные. Одни как головешки, долго тлеют, а как дотлел — и нет его. Другие запоминаются, кто плохим, кто хорошим. Откуда Лест про головешки знает, он и сам не может сказать. Может, подслушал где… Рядом с людьми жить, и не такого наслушаешься.
Квартира на шестом этаже чаще других не даёт соседям спать, хотя всего-то там обитает три человека, а гостей не бывает вовсе. Но старший из жильцов чуть не каждый день приходит в свой отнорок качаясь, после чего начинается то, что люди называют безобразиями. Мужчина рычит и орёт невнятно, наподобие лифта, женщина плачет и кричит: «Караул!» — мальчишка… прежде тоже плакал, теперь молчит. Но и он в безобразиях участвует.
Грохает дверь, мальчишка в одних трусах выскакивает на лестничную площадку. Перепрыгивая через две ступеньки, бежит вниз. Следом вываливается отец. Он в драных трениках и майке. На ногах тяжеленные ботинки, какие выдают заводским для работы в горячих цехах. А у него и нет других, он в этих всегда ходит. В руке кухонный нож, чего прежде, кажется, не бывало.
— Убью, стервеца! — загрохотал по ступенькам вслед за сыном.
Мальчишку ему не догнать, но ведь на улице холодно. Ещё не зима, но порядком примораживает, и в воздухе порой кружат первые снежинки. А мальчишка босиком и в одних трусиках.
— Убивают! — мамаша тоже объявляется на лестнице. На ней ситцевый халатик и шлёпанцы. Жидкие волосы всклочены, глаз заплыл, грозовая опухоль расплывается на пол-лица. — Спасите, убивают!
Соседи привыкли к таким вещам и носа наружу не высунут. А знали бы, что мужик сегодня при ноже, так, тем более, никто бы не пошевелился. Своя шкура дороже.
А Лесту что? У него шкуры нет, ему дрожать не за что. Зато мальчишке на улицу нельзя. И Лест, стряхнув оцепенение, разворачивает каменную лестницу задом наперёд.
Теперь мальчишка бежит наверх и встречается с разъярённым отцом почти что нос к носу. Вот только между ними лестничный пролёт, все шесть этажей, или сколько их осталось. Угодно, сигай вниз головой, если она у тебя ещё меньше, чем у Леста.
Мужчина хрипит матерно и, развернувшись, бежит наверх. Нож по-прежнему зажат в кулаке.
А ведь оттуда, путаясь в шлёпанцах, спускается мамашка. Как бы муженёк сдуру не прирезал её.
Бетонные ступени со скрипом проворачиваются под шлёпанцами. Теперь женщина станет бегать кругами: три этажа вверх, три вниз. Прекрасная штука: лестничная площадка, и оба марша ведут только наверх. В жилых домах так умеет делать один Лест. Квартиры на площадках безответны: кричи, звони, молоти кулаками — за дверями никого нет.
Папаня бежит уже с одышкою. Тут сам виноват: меньше пить надо, больше спортом заниматься. Шнурки от рабочих ботинок волочатся сзади, наступить на них — одно удовольствие.
Хрясть! — мордой о ступеньки. На лбу ссадина, глаз быстро заплывает, скоро будет не хуже, чем у супруги. Такое называется: асфальтовая болезнь. А почему асфальтовая? Асфальта тут нет, лестничная это болезнь.
— Теперь точно убью, — почти спокойно объявляет глава семьи и нажимает кнопку лифта. Лифт ворчит недовольно, но двери раздвигает.
Проехав два этажа, отец выскакивает из лифта, стремясь наперерез сыну. Когда на этот раз они видят друг друга, между ними не только пролёт, но и три этажа разницы, будто папаня не в ту сторону ехал.
Бежать больше мочи нет. Оба, отец и сын, из последних сил кидаются к лифту. Лифт рычит, но двери отворяет, пропуская пассажиров. Папаша едет вниз, мальчишка наверх.
Людям кажется, что лифт штука простецкая, состоит из кабины, шахты и рычальной машины, которая также называется подъёмно-транспортным оборудованием. На самом деле лифт один на весь многоэтажный дом, а может, и того пуще — один на весь город. Этакий полип, состоящий из множества шахт, кабин и приспособлений для рычания, проросший во всякий высокий дом. Если Лест прикажет, в одном подъезде может и две кабинки оказаться. Главное, чтобы они не столкнулись между собой.