Чтение онлайн

На этот раз он сменил способ спуска и не перехватывал рук, а скользил по веревке, через каждые полметра прекращая движение, чтобы не набрать опасной скорости. Будучи уже на уровне третьего этажа, Пирошников почувствовал, как веревку дернуло, и поднял голову вверх, где, к ужасу, увидел две головы, высунувшиеся из открытого окна Наденькиной комнаты. Эти головы в шапках, опрокинутые над ним, что-то кричали, но неразборчиво. Тут же он ощутил, что веревку неудержимо тянут наверх, и стал спускаться быстрее, но встречные движения гасили друг друга, и Пирошников по-прежнему оставался на той же высоте. Это продолжалось какие-то секунды, пока не кончилась веревка. Теперь Пирошников висел на самом ее кончике, и был момент, когда он приказал себе разжать руки, но смалодушничал. Момент был упущен! Пирошников пропутешествовал снова мимо карниза, на котором только что отдыхал, но пропутешествовал уже в другом направлении, причем до его слуха все явственней доносились яростное сопение и бормотание незнакомцев, тянувших веревку наверх. Через мгновенье сильные руки подхватили под мышки нашего героя и он был волоком втащен в западню, из которой так неудачливо пытался выскользнуть.

Проделав это, незнакомцы, оба в пальто и в шапках, мигом и весьма деловито связали его тою же самой веревкой и усадили на диван, после чего приступили к допросу.

— Ишь ты! — проговорил тот, что постарше, в шапке с опущенными ушами. — Средь бела дня ухитряются… Ну, говори сразу, чего упер?

Пирошников молчал, подавленный не столько нелепым подозрением, сколько возвращением на круги своя. Тогда второй, оказавшийся при ближайшем рассмотрении совсем еще юным человеком, почти подростком, спросил в нерешительности у первого:

— Может, милицию вызвать, дядь Миш, а?

— Погоди. Сами с усами, — отозвался дядя Миша. («Родственничек приехал, — слабо шевельнулось в уме Владимира. — Вовремя поспел, чтоб его…») — Ты вот что, парень, давай выкладывай. А ты, Ленька, пиши протокол, чтоб все честь честью. Мы ведь умеем.

— Чего выкладывать? — как-то тихо и покорно спросил Пирошников, махнувши уж на все рукой.

— А все, — сказал непреклонный дядя. — Кто таков? Какую имел цель? Зачем пришел? Чего хотел?

— Желал бы я сам это знать, — с расстановкой и весьма мрачно произнес Владимир, но тут же встряхнулся, какие-то бешеные чертики мелькнули в его глазах, он рывком вскочил с дивана (при этом оба его стражника метнулись к нему) и закричал: — Да развяжите вы меня! Довольно этой комедии! Никуда я не денусь, ей-богу!

— Успеется, — ответил главный инквизитор, толкая его обратно на диван, куда молодой человек повалился боком, так что не сразу смог принять нормальное положение, несколько секунд извиваясь на плюшевой подстилке, отчего та скомкалась и сбилась в кучу.

— А так! — вскричал Пирошников, наконец выпрямляясь. — Пишите, пишите! Я все расскажу, только на себя потом пеняйте!

— Не грозись, — строго заметил дядюшка.

— Пиши! (Подросток и вправду, быстренько достав с полок карандаш и бумагу, приготовился к протоколированию признаний Пирошникова.) Пиши! Будучи в нетрезвом состоянии, я, Владимир Пирошников, неизвестно каким путем попал в данный дом, где теперь и нахожусь в состоянии ареста. («Тьфу ты! Слишком много состояний!» — подумал он в скобках, но было уже не до стиля.) Написал? Пытаясь утром покинуть пределы дома и воспользовавшись для сего парадной лестницей, я обнаружил, что вышеназванная лестница…

— Ты тут не юли! — взорвался дядя, до того уничтожавший следы деяний Пирошникова, а именно закрывавший окно и устанавливавший кастрюли на подоконник. — Ты нам мозги не вкручивай! Пьяным от тебя и не пахнет.

— Так то же вчера было!

— А ты давай про сегодня. Вчера мало ли что было!

— Послушайте, снимите же веревку, давит, — взмолился Пирошников. — Вы Наденькин дядя, вот видите, я вас знаю. Вы приехали сегодня поездом, утром. Наденька получила вашу телеграмму. Поезд… поезд 27, кажется, а вагон уж и не помню. Все верно?

— Это еще ничего не говорит, — заявил дядя, несколько озадаченный.

Он подошел к молодому человеку и освободил его от пут. Пирошников сделал несколько движений, разгоняя кровь по жилам.

— Писать будете? — спросил он уже более уверенным тоном.

— Ленька, погоди писать, — приказал родственничек, присаживаясь к столу и наконец-то стаскивая шапку. — А ты, друг, рассказывай, рассказывай… Только по-простому, без всяких.

И Пирошников, насколько мог по-простому и без всяких, изложил слушателям по порядку всю историю сегодняшнего утра — и лестницу с кошками, и утренний разговор с Наденькой, и объяснение с Георгием Романовичем, и приключение с иконкой, и напоследок историю побега.

Дядя Миша слушал его все более хмурясь, но молчаливо, а подросток Ленька — тот раскрыл рот и смотрел на молодого человека с восхищением и ужасом, как на пойманное привидение.

— Да… — неопределенно протянул дядя, когда Пирошников закончил. — Одним словом, заварушка…

Он встал и прошелся по комнате, поглядывая на Владимира исподлобья, а потом, что-то решив, обратился к Леньке:

— Ты вот что, племяш. Иди-ка домой. Матери привет и скажи, что устроился хорошо. О Владимире (тут он кивнул в сторону Пирошникова) пока не звони. Так оно будет лучше.

Однако племяш, встав от стола и тиская шапку в руках, уйти почему-то колебался. Он подозвал к себе дядю и, смущаясь, что-то тихо тому проговорил. Дядя даже крякнул от неожиданности.

— Эк тебя разобрало! Это ж все… — Он кинул взгляд на Пирошникова и продолжал, понизив голос, не настолько, однако, чтобы наш герой не уловил отдельных слов: — …Психоз… больной… чего боишься, дурень… лестница… полный порядок.

Но Ленька, смущаясь еще более и краснея, потупился и не уходил. Тогда дядя, нахлобучив на него шапку, сказал, что ладно уж, проводит его до выхода, поскольку на лестнице и вправду темновато, как бы чего не случилось. Уже в дверях он обернулся к Пирошникову и с отеческой какой-то ноткой в голосе, с вниманием каким-то особенным предупредил того, что сейчас вернется, а пока настоятельно рекомендовал отдыхать.

Пирошников снова скинул ботинки, повесил пальто, надел тапки Георгия Романовича и забился в плюшевый угол дивана. Оставалось ждать Наденьку. С ее возвращением связывалась хоть какая-то надежда — хрупкая, смутная… во всяком случае, возможность перемены.

Наденька появилась на пороге комнаты, легкая и деловитая, обремененная кроме своей сумочки еще и сеткой, в которой были разные свертки, блестела крышечка бутылки молока и торчал батон; появилась она как-то бесшумно, и глазам ее предстала исключительно мирная картина: дядюшка с Пирошниковым играли в шашки.

— Надюшка пришла! — закричал дядюшка, смахивая шашки с доски. — Продулся, продулся, как бестия… Ну, племяшка! — И он устремился к Наденьке, чтобы расцеловать ее, стиснув в своих родственных объятиях, на что Наденька успела лишь крикнуть «Ой!» и рассмеяться.

Пирошников, пробормотав: «Добрый день», выжидающе посмотрел на хозяйку, а она, как ни в чем не бывало, освободившись от дядюшки и сняв пальто и белый халатик, подошла к Владимиру и спросила:

— Ну и как оно?

И в этом вопросе заключена была бездна подтекста. Впрочем, несмотря на насмешливый тон и оживленное Наденькино настроение, молодой человек заметил в ее глазах что-то большее, чем простое любопытство; он заметил и внимание, и участие, и даже (на самом донышке вопроса) робость какую-то.