Летний дождь
Шрифт:
От вина у Наташи слегка закружилась голова, и все сразу стали ближе, понятнее. Смущали ее только глаза одной светлокудрявой толстушки. Она не спускала с Наташи изучающего вопросительного взгляда.
— Кто это? — улучив момент, спросила Наташа у брата.
— Не обращай внимания: это одна из последних ласточек Пьера. Ревнует, глупенькая, — и он, сюсюкая, подошел к светлокудрой: — Ласточка моя, пойдем — потопчемся?
Но и танцуя, та все оборачивалась, все искала глазами их, Наташу и Петра.
Танцевать Наташа любила и умела. Маме очень нравится смотреть, когда у дочери вдруг ни с того ни с сего появляется желание поколдовать под музыку. Так она это называет. Мама смотрит-смотрит, вздохнет: «Жалко, не отдала тебя в детстве в танцевальный коллектив. Ты же не танцуешь, ты же ткешь его, любой танец, как узор мастерицы ткут. Жалко — никто не видит…»
А сегодня пусть все увидят!
Петр оказался достойным партнером. И скоро на кругу остались они одни. Наташа, почувствовав вдохновение, забыла обо всем и обо всех. Стены будто раздвинулись, и в целом мире остались только музыка и она.
— Ты — прелесть! Ты — диво! Ты — чудо! — шептал Петр, когда они в танце приближались друг к другу. Но и издали Наташа читала в его глазах эти слова: «прелесть… диво… чудо…»
Им шумно и искренне аплодировали, кричали «браво!», «бис!».
А потом вдруг все начали сдвигать стулья, устанавливая их рядами. Девушки торопились занять места поближе к импровизированной сцене, нетерпеливо ахая и нервно поправляя прически.
— Ровно в полночь — у нас так заведено — поет наш бард Серж, — зашептал Наташе на ухо появившийся откуда-то из толпы Костик в обнимку со светлокудрявенькой.
«Полночь? — опомнилась Наташа. — Полночь? А мама? Она же теперь места себе не находит! Что я наделала?» — и она стала пробираться к выходу.
— Дамы и господа! — остановил ее приятный звучный голос. Она удивленно взглянула на певца: «Дамы и господа… Да они что, играют в кино, что ли…» У выхода ее догнал Петр.
— Мне пора, — шепнула она. — Мне давным-давно пора.
— Дамы и господа, — повторил приятный голос. — Сегодня я вам спою…
— А вы, Петр, оставайтесь, слушайте, не надо меня провожать, мне же недалеко. До свидания! Спасибо за вечер!
Петр, улыбаясь, вышел вместе с ней. На улице сказал:
— В гробу я видел и слышал этого барда! Ты — умница! Едем! — И он остановил такси.
— Зачем? Мне же рядом, два квартала, — бормотала Наташа, радуясь и покоряясь его поразительной заботливости и рыцарскому вниманию.
В такси он обнял ее и стал целовать, нашептывая ласковые слова.
Наташе, что скрывать, было приятно, но и стыдно. Перед водителем, а особенно перед ним, перед Петром. «Что он подумает обо мне? Не успела познакомиться и уже целовать позволяю. Какой стыд! Поскорее бы приехать, поскорее бы из такси выйти…»
— Не надо, не надо, прошу вас, — как могла защищалась она.
— Красавица! — нашептывал Петр. — Ласточка ты моя…
— Что?! — откуда у нее только силы взялись. — Остановите машину! Остановите! — приказала она водителю. Но тот сидел, как изваяние, будто был глухонемой.
— Мы не туда едем! — поняла вдруг Наташа. — Остановите!
— Ну ты что обиделась-то, что? — пытался обнять ее Петр.
— Остановите! — ухватилась Наташа за ручку двери. — Или я выскочу на ходу!
— Не ломай дверь! — гаркнул вдруг на нее водитель. — Доставлю, куда сказали, там и устраивайте семейные сцены!
— Какие, какие семейные? Куда мы едем? — закричала она.
— Ну что за истерики? — разочарованно отвернулся от Наташи Петр. — Будто не знаешь куда. Тоже мне — спектакль… к чему?
— Никакой не спектакль — мне надо домой… к маме, — и она заплакала беспомощно, по-детски.
— Завтра вернешься к своей маме, если, конечно, захочешь, — хихикнул Петр. И миролюбиво объяснил, обнимая ее за плечи: — А сейчас мы приедем ко мне, в мое уютное гнездышко. Разве тебе не хочется ко мне в гнездышко?
— Нет, не хочется! — дошел до нее наконец смысл происходящего. — Вы с кем-то меня путаете, Петр. Ласточки ваши там, слушают барда. Остановите машину! — потянулась она опять к дверце.
— Сссядь! Ты! — прошипел зло Петр и грубо, больно сжал ее руку выше локтя. — Ссказал — ко мне, и точка! Не на того напала, девочка! Весь вечер вертелась передо мной, а теперь — к маме…
От страха и омерзения у Наташи онемели руки и ноги. Потом страх холодом пополз выше, выше, по спине, к шее, к затылку, и она поняла, что означают слова «волосы на голове зашевелились». А страх все разрастался в ней, заползая в самое сердце. «Я это или не я? Где это я? А может, все это со мной во сне происходит?»
— Приехали, — сказал Петр, не выпуская ее занемевшей от боли руки. — Да успокойся ты, ласточка моя, я же не уголовник, в самом деле.
— Ма-ама! Ма-амо-чка! Спасите! — закричала вдруг Наташа на всю улицу.
— Дурра! — он хотел ударить ее, но промахнулся. — Дурра! — и «князь Андрей», то бишь «Пьер», добавил такой эпитет, что Наташа онемела, вцепившись свободной рукой в сиденье.
И тут водитель рванулся со своего места, барсом прыгнул на Петра, выволок из салона и отшвырнул его так далеко от машины, что спокойно успел захлопнуть дверцу и нажать на газ.