Чтение онлайн

Альма. Хочу сказать вам — пусть лучше поздно, чем никогда, — как я рада, как счастлива за вас. И как… как горжусь вами. Почти так же, наверно, как отец ваш… если бы он… А вы… вы теперь счастливы, Джон?

Джон (с неловкостью, не глядя на нее). Примирился с жизнью. Чего еще желать?

Альма. Чего еще? Многого. Исполнения мечтаний — пусть даже самых несбыточных.

Джон. Лучше довольствоваться малым.

Альма. Не согласна! По мне — стремись как можно к большему, но приготовься и к неудаче. (Встала, подошла к окну.) Да, прихворнула я. Помните, вы сказали летом — у меня доппельгенгер. Меня все мучило это, и я разыскала наконец в справочнике… Не знаю, благодарить вас или нет, но теперь поняла во мне как бы второе «я», скрытое!.. Да, неважно я себя чувствовала… Одно время было такое ощущение, будто вот-вот умру…

Джон. Когда же оно было у вас, это ощущение?

Альма. В августе. Сентябре. Но теперь его уж развеял ветер с залива — развеял, как дым, и знаю, что не умру. А был бы такой простой исход!..

Джон. Как сердце, не беспокоит? (Предпочел укрыться за профессиональной маской; достает серебряные часы, слушает ее пульс.)

Альма. Так-так. А теперь — стетоскоп.

Взяв со стола стетоскоп, он расстегивает ей жакетик. Она смотрит на его склоненную голову, и вот ее руки в перчатках сами собой поднялись и медленно, непроизвольно опустились ему на макушку. Он неловко встает, а она вдруг приникла к нему и прижалась ртом к его губам.

Что же молчите? Язык проглотили?

Джон. Что мне сказать, мисс Альма?

Альма. Решили вернуться вспять — снова «мисс Альма»?

Джон. Мы и не переступали эту черту. Альма. Как же не переступали? Так близки были — почти дышали одним дыханием.

Джон (смущенно). Не знал. Не чувствовал. Альма. Да? А я так знала. Чувствовала. (Ласково прикоснулась рукой к его лицу.) Вы что — бриться стали аккуратнее? Раньше порезы на подбородке были — цветочной нудрой присыпали… Джон. Бриться стал аккуратнее.

Альма. Тогда понятно. (Пальцы ее всё на его лице — легкие прикосновения: вверх — вниз, словно читает свою книгу слепой.)

Он испытывает смущение и неловкость. Осторожно убирает ее руку.

Теперь уж, значит… невозможно?..

Джон. Не пойму, о чем вы.

Альма. Прекрасно понимаете! Так постарайтесь же быть честным со мной. Я ответила вам как-то отказом. Вы помните, конечно, когда; и петушиный бой помните, и истошный рев оттуда… А теперь вот я передумала, нет, не то даже — просто девчонка, которая ответила вам отказом… ее нет больше: умерла еще летом… в дыму задохнулась: горело у нее что-то внутри. Так вот, ее уже нету в живых, этой девчонки, но она мне… колечко оставила — видите? То самое, которым восторгались вы, — топаз с жемчужинками… И еще сказала она, когда колечко мне надевала на палец: «Помни, — сказала, — я умираю нищей, с пустыми руками, так ты уж позаботься, чтоб хоть в твоих что-то было!» (Сбросила перчатки, снова стиснула руками ему голову.) «А как же гордость?» — спрашиваю. «Отбрось ее, — говорит, — раз мешает взять то, что нужно тебе позарез!»

Джон взял ее за руки.

Тогда я говорю: «А что, если я не нужна ему?» И не расслышала, что она в ответ, — может, даже вообще не ответила: губы ее уж не двигались… да и дышать она, видно, перестала!

Он осторожно снял с лица ее молящие руки.

Нет?

В немом страдании Джон качает головой.

Итак, отказ!

Джон (через силу). Я слишком уважаю вас, чтобы лгать. Хотите начистоту?

Она чуть кивнула.

В нашем споре победили вы.

Альма В каком… споре?

Джон. Насчет схемы.

Альма. А… схемы! (Побрела туда; запрокинув голову и сцепив перед собой пальцы рук, словно вглядывается в схему закрытыми глазами.)

Джон. Нашпигованы мы, как видите, не лепестками роз, и любая из напиханных в нас гадостей для чего-нибудь да нужна; и нет вроде места ни для чего другого…

Альма. Не так…

Джон. …И все же вы были нравы — признаю: есть в нас еще кое-что — нематериальное… легкое и неуловимое, точно дым… Его-то и производит вся эта наша гнусная машинерия, да и существует только ради него. Глазами не увидишь, в схему не вставишь, и все же теплится в нас!.. И как уяснишь себе это, — вся наша вечная маята… вся бестолковщина наша обретает сразу новый смысл… ну вот как… как в лаборатории: бьешься, бывает, бьешься — и вдруг озарит!.. Не поняли, нет?

Грозно, что есть мочи, загудел ветер — точно поет невидимый хор. Оба чуть обернулись, Альма даже подняла руку к перьям на шляпке, словно на улице.

Альма. Нет, почему же! Вы тщитесь уверить себя, что между нами возможна духовная связь, иной нам больше не нужно:

Джон. Как убедить мне вас, что я искренен?!

Альма. Не убеждайте — готова поверить. Не хочу только, чтоб судачили обо мне: бедняжке не выздороветь, но доктор поддерживает в ней бодрость. (В голосе ее появилась сила и резкость.) Я и вправду, видно, больна: есть такие натуры — бессильные, раздвоенные, — мелькают тенью среди вас, цельных и крепких. Но бывает, что и в нашем хилом народце пробуждается сила — сами в себе находим, по необходимости. Вот и во мне сейчас такая. Так что не стоит меня обманывать.

Джон. Я не обманывал вас.

Альма. И утешать не стоит. Мы здесь на равных. Вы сказали давайте начистоту. Давайте! Но тогда уж как на духу — без уверток, без утаек, без стыдливости даже! Я люблю вас — это уже не секрет. Да и не было никогда секретом. Люблю давно, с тех самых пор, как попросила вас прочесть пальцами имя ангела в парке. О, как мне помнится наше детство… томительно долгие дни — я после школы дома, усадили за музыку, а в окно: «Джонни, Джонни!» — приятели ваши по играм. И как все во мне отзывалось — одно лишь имя ваше услышу! И как мчалась к окну, когда вы затеете возню на крыльце! Или приметесь по пустырю гонять с друзьями, а стану, бывало, подальше — за целых полквартала, чтоб только из виду не упускать ваш изодранный красный свитер. Вот когда они начались еще, муки любви, и уж не проходили с тех пор, только все горше меня терзали. Всю свою жизнь, день за днем, провела я близ вас — хилое раздвоенное созданьице, и ваша сила, ваше гордое одиночество внушали мне поклонение и трепет… Вот вам моя исповедь! А теперь ваша почему у нас так все: получилось? Почему я потерпела крах? И почему сами вы, так близко близко подойдя ко мне, не сделали еще один шажок?