Чтение онлайн

– Давай пилоточку, – хозяйка ястребка и не заметила.

Голос у нее был распевный. Лейтенант откашлялся для солидности. Медали отвечают звоном. У него свои драгоценности!

Хата Вари притягивала и манила убранством. Цветы, скатерть, коврики и рушники с вышивкой, и не крестиком, а лентами, не утратившими довоенную яркость, горка с посудой, «городской» шкаф на две створки, машинка «Зингер» с фигурным станком. Из-под иглы лился водопад кремового файдешина, такого же, что Иван привез бабке. А лейтенант думал, что такого ни у кого нет!

Постукивали ходики, лампа-двенадцатилинейка освещала стол со снедью, редкостный для военного времени стол.

– А где же гости? – спросил Иван растерянно.

– А я вам хто? – отозвался Попеленко.

На стене, в рамках, висели грамоты со знаменами, с лицами Ленина, Сталина. И нелепое дополнение ко всей обстановке: босоногий дурень Гнат, сидевший на корточках в углу. Гнат кусал ломоть хлеба с салом и напевал:

– Тоже гость! – объяснила Варя. – Подкармливаю, а то б с голоду подох. Собирайся, Гнат.

– Хай сидит, – говорит Попеленко. – Он безобыдный, як мышь в углу.

Варя все же выпроводила Гната, набросив на его плечи ватник.

– Иди, Гнат! Одежка твоя шита-штопана. Бери мешок!

Попеленко, не теряя времени, опрокинул чарку – «то заради хозяйки, уж такая мастерица» – мгновенно отрезал по куску сала, хлеба, колбасы, завернул в припасенный рушник и спрятал за полу куртки.

– То для дитей. Вон, – указал на раскрашенный снимок, изображающий Варю в белом и плотного мужчину в костюме, с галстуком. – Слева, то Сидор Панасыч, директор спиртзаводу. Серьезная личность! Богато чего оставил! Варюсе было девятнадцать год, а вже вдова! То ж надо такое счастя!

В сенях прозвенело ведро, о которое запнулся Гнат.

Песню оборвала хлопнувшая дверь.

Серафима, с корзинкой в руке, подошла к калитке Кривендихи. Село было занято обычными вечерними хлопотами. Возвращалось стадо, хозяева разбирали коз, овец, коров по дворам. «Иди, иди, Касатка…» – «А ты куды побег? Стегани его, Мокевна!» – «Званка, Званка!»

Кривендиха носилась по двору. Вылила ведро с водой в питьевую колоду, в другую, кормовую, вывалила мешанку.

– Заходь, кума! Тебе чего?

– Та вот, Кондратовна, хочу ж людей собрать, отметить прибытие!

– Так твой Ванька, балакают, крутанул та уезжает!

– Ну, так отметим прощанку.

– Ой, горячие они, молодые. А мой Валерик не пишет, беда. Чего ты с корзинкой?

– Купить у тебя харчей. У меня не густо.

– Ой лихо! – взмахнула руками Кривендиха. – Все Семеренковы скупили. И яйцы, и солонинку, и сала было фунта три, хлеба спекла, тоже…

– Та куда им? Двое их теперь!

– Ото и оно! И у Тарасовны харчи скупляют. Куды им такую прорву? А? – Кривендиха перешла на шепот: – А Малясиха сдогадалась: Семеренков чертей харчами задабривает. В карьер до него нечистые ходят.

– Та шо ты? Не дай бог!

– Ще хуже дело. Малясиха рассказывала: шла за Семеренковым, а дощ прошел, песок чистый!

– И шо?

– След не от сапог. От копыт козлиных. Во как!

– Господи, помилуй, – перекрестилась Серафима.

– Ой бо! – воскликнула Кривендиха. – Вражина, загородку сломал!

Она бросилась навстречу выскочившему из сарая борову.

– А ну, пошел, Яшка, сволота, ведро желудев скормила, скоро лопнешь!

Боров, похрюкивая, повернул обратно. Хозяйка закрыла за ним сарай.

– Добре, шо Иван уезжает. Надо ль оставаться возле таких-то людей?

– Ой, лучше с чертом воевать, чем с фашистом! – ответила Серафима.

Попеленко, выпив и закусив, перешел на умильный тон:

– Варюся молоденька, а яка хозяйка! А писни спивае, ой! Всю область объездила. Он, грамоты! «Найкращей спивачке Полесся!»

– Та який уже голос? Токо грамоты! Я их при немцах прятала. Там же это… вожди!

– А, може, споешь, Варя? – промычал, глотая колбасу, ястребок.

– Спою! Токо без тебя. Я с лейтенантом хочу побеседовать, як там обстановка на фронте. Дуй до детей!

– Разумное рассуждение! За детей последнюю! – опрокинув чарку, ястребок попятился к двери, придерживая полы куртки. Вдруг гаркнул: – Щастя этому дому! – Взглянув на свадебный портрет, добавил: – Нового щастя!

Серафима сидела на лавочке у плетня. Девчата без Вари не пели.

– От, дежурю, – Попеленко, пошатываясь, сел на лавку. – Все ж таки офицер в селе. Шо случись, хто ответит? Попеленко!

– Шось Варюська не поет, – заметила Серафима.

– Обстановка на фронтах, важный вопрос, – пробормотал Попеленко. – Товарищ лейтенант, он же не просто… Политически! На всех фронтах!

Стоило бабке уйти, он улегся на лавке, не отпуская карабин, и захрапел.

– Хочу спросить, за какие геройские дела дают такой орден, – Варюся доливает Ивану чарку, придвигается поближе. Блузка нечаянно расстегивается на кнопку. – Приезжал ты, Ваня, до войны, на каникулы, так был хлопчик. А зараз офицер, личность!

– Я личность? Таких лейтенантов как собак нерезаных. Кто выжил, конечно.

– Не про то! Погоны предмет, не боле. А я человека вижу. Шо, за победу?

…Спит село. Иной раз скрипнет калитка, чья-то тень прошмыгнет под вишнями. Может, кум до кумы, может кто подался на колхозный двор поглядеть, что плохо лежит, а, может… да лучше не знать. Спать спокойнее, когда не знаешь. И днем жить спокойнее – не проговоришься.

В хате Серафимы окна темны, носом надо уткнуться в стекло, чтобы увидеть огонек лампадки. Бабка крестится и кланяется перед божницей, украшенной рушниками и травами. Губы шевелятся, слова почти не слышны:

– Прости, Матка Бозка, Благодатная наша, за надоедные просьбы, не отсылай унука на самоубивство. Заступница, услышь меня, грешную! А я фитилек новый поставила, олии подлила в лампадку, шоб твой лик светился и в день, и в ночь… токо ж не кидай меня одну, оставь его тут хочь ненадовго…