Чтение онлайн

Утром похолодало. Мутный от ночного туманца воздух сделался таким прозрачным, что передний край противника казался теперь рядом, будто он переместился за ночь вплотную к траншеям бондаревского полка. Все вокруг легко просматривалось невооруженным глазом без стереотрубы или бинокля. Строев видел, как слева изготовились для атаки пролетарские батальоны югославов. Из-за Балкан медленно всплывало над чистыми горами большое солнце — верный помощник тех, кто наступал на запад: оно каждое утро щедро высвечивало немецкую сторону, ослепляя их наблюдательные пункты.

Бахыш Мамедов нервничал: сегодня его полк будет впервые наступать плечом к плечу с бойцами маршала Тито. Только бы не произошла какая-нибудь досадная заминка, тем более, что подступы к городу заминированы на редкость густо. Конечно, противник оставил для себя проходы на тот случай, если придется в спешке отходить на Чачак, но уж с трех-то сторон немцы прикрылись вполне надежно. А у партизан почти нет саперов, которых они называют п и о н е р а м и. Да и у него, Мамедова, всего один п и о н е р с к и й взвод, сильно поредевший за время боев в Сербии. Так что вся надежда на артиллерию, которая должна помочь пехоте пробиться через минные поля.

— Ты готов? — спросил он, наверное, в десятый раз капитана Лебедева.

— Так точно, — не задумываясь, ответил начарт полка.

— Смотри. Главное — сейчас же перенести огонь в нейтральную зону. Батальон Дубровина пойдет за огневым валом.

«Какой тут вал — всего пять батарей на полк», — невольно подумал Строев, однако промолчал.

Артиллерийская подготовка была короткой. И сразу, как только встала из траншей пехота, Лебедев перенес огонь поближе к линии атаки, и, отодвигая его методично, от рубежа к рубежу, которые он заранее пристрелял, начарт умело повел пехоту к берегу реки Ибар. Чуть ли не каждый второй снаряд попадал в мину — и тогда эти двойные взрывы, мгновенно соединяясь, гулко встряхивали землю. Впечатление такое, что стреляло не пять, а двадцать пять батарей. Солдаты бросались в свежие воронки — самые безопасные места на поле боя, немного пережидали там, пока не грохнет впереди еще двойной разрыв, и ловкими, рассчитанными прыжками ныряли под следующий навес только что взвихренной земли. Так и продвигались по минному шахматному полю, вслед за тугими взметами огня. Между воронок на любом шагу таилась смерть, в воронках была жизнь. Иной ход в этой игре со смертью оказывался неверным, и кто-то падал с размаха ничком и больше не вставал. Но артиллеристы все-таки неплохо помогли Дубровину: его батальон без серьезных потерь достиг реки. В этот неширокий коридор Бахыш Мамедов ввел другие батальоны. Вскоре и они залегли недалеко от берега, начали окапываться.

А слева атака захлебнулась. Когда же немцы, опасаясь нового броска в центре, сосредоточили весь огонь против Дубровина, югославские цепи снова поднялись в атаку. Восточный ветер отнес тучу дыма в сторону противника, и Строев мог безо всякой оптики наблюдать за тем, что происходило на участке слева. До чего сегодня прозрачный воздух, — он, как огромное увеличительное стекло, сквозь которое полковник, не отрываясь ни на минуту, следил за ломаными цепями югославов. Сперва они шли ходко, постреливая из автоматов, но вот прямо из-под ног партизан начали вымахивать огненные всплески. И тут Строев увидел такое, чего, кажется, за всю войну никогда не видел: головная цепь сдвоилась, точно на плацу, и первая шеренга, колыхнувшись из конца в конец, двинулась вперед, на минное поле, а бойцы второй шеренги остановились, ожидая своей очереди. Высокий багрово-черный частокол разрывов поднялся между ними. Строев не выдержал, отвернулся. А когда опять посмотрел туда, уже вторая цепь, оставив позади головную — мертвую, — также ценой жизни прокладывала дальше эти неслыханно дорогие стежки.

Позвонил со своего НП командир дивизии. Бахыш хотел было доложить обстановку, однако генерал Бойченко перебил его:

— Почему остановились?

— Выгоднее форсировать речку с наступлением темноты.

— Что за х у д о ж е с т в е н н а я с а м о д е я т е л ь н о с т ь? Продолжайте выполнять поставленную задачу!

Бахыш стиснул зубы так, что заиграли желваки на гладковыбритых щеках, и с надеждой взглянул на Строева. Тот понял, в чем дело, взял трубку.

— Я — одиннадцатый, считаю решение Мамедова правильным.

— Вот как? — жестко спросил командир дивизии. — Продолжайте выполнять поставленную задачу!

— Задача будет выполнена в срок, к исходу суток, товарищ десятый.

— Десятый, десятый!.. Самовольничаете там!

— Я не понимаю вас.

— Дубровина — на тот берег! Немедленно!

— В таком случае мне тут делать нечего.

Генерал осекся, помолчал и гневно бросил в трубку:

— Приеду сам.

Строев отошел от телефона, закурил. Бахыш терпеливо ждал, что скажет ему замкомдива.

— Сейчас приедет.

Бахыш расстроился еще больше. Он нервно шагал по ходу сообщения, то и дело поглядывая на свои, подаренные генералом, именные часы, как перед началом артиллерийской подготовки. Его восточные карие глаза были воспалены от напряжения: кому-кому, а командиру полка приходится до боли в глазах всматриваться в гущу боя. Нечасто комдив оказывается на переднем крае, — и если решил приехать на полковой НП, то, значит, рассердился не на шутку. На что он в конце концов может сделать? Отстранит от командования полком? Ну и пусть! А вероятнее всего накричит, тем все и кончится. Ну, может быть, когда-то припомнит ему этот случай и крест-накрест перечеркнет наградной листок. Так дело не в ордене: на войне неполученных орденов куда больше тех, которые вручают перед строем. Но зато добрая полсотня дубровинских солдат останется в строю. Ради них можно принять на себя любой генеральский гнев. Кстати, ему не привыкать.

Бахыш все чаще подносил руку к глазам — вот-вот грянет гром. Но комдив не появлялся.

— Видно, не приедет, — с облегчением сказал он, остановившись около Строева. Тот весьма уютно расположился в нише, подле стереотрубы.

— Дорога усиленно обстреливается.

— Вы думаете, что побоится? — осторожно, как заговорщик, спросил Мамедов, словно кто-то мог услышать.

— Здесь давно пристрелен каждый метр. Зачем же рисковать?

— Тогда бы позвонил. Почему не звонит?

— Испытывает нас временем.

— Нехорошо все это, товарищ полковник. Я буду звонить.

Но тут из блиндажа вышла Рая Донец.

— Вас к телефону, товарищ одиннадцатый!

— Иду, — Строев нехотя встал. Командир полка уступил дорогу, плотно прижавшись к стенке хода сообщения.

На переднем крае, что отодвинулся теперь еще на целый километр от полкового наблюдательного пункта, ружейная перестрелка то стихала, то разгоралась: обе стороны с повышенной подозрительностью следили друг за другом, и каждый выстрел вызывал шумную перепалку автоматчиков, пока противники не убеждались, что тревога напрасная. Время от времени завязывалась и орудийная перестрелка, однако Лебедев отвечал вяло: берег снаряды для штурма города.

Строев вернулся из штабной землянки. Бахыш обратил внимание, как резко надломилась у него рассеченная бровь после разговора с комдивом. Строев опять хотел присесть в нише на ступеньку, но там, у стереотрубы, сладко задремал Борис Лебедев в томительном ожидании новых приказаний артиллеристам.

— Не надо, не буди, — сказал он Бахышу.

И Бахыш понял, что генерал отложил заключительную атаку города до наступления темноты.

А Строев, кажется, залюбовался тем, как безмятежно спит Борис, устало привалившись к стенке ниши: пилотка сбилась, густая прядка выцветших волос закрыла темный от загара лоб, на пухлых мальчишеских губах теплилась блаженная улыбка. Начальник артиллерии полка, быть может, видел сейчас во сне свою прекрасную Недельку, о которой теперь знает чуть ли не вся дивизия: где-где, а на фронте любовь никак не утаишь. И Строев, глядя на капитана, на его детски острый, с рыжей щетинкой подбородок, повеселел. Бойченко ни разу еще так грубо не разговаривал с ним, но в конце концов согласился, во избежание лишних потерь, сделать передышку до исхода светового дня. Строев, зная характер комдива, отвечал сдержанно, с достоинством. Генералу Бойченко всегда нужно дать остыть. Ох, уж это самолюбие — одна из самых живучих людских слабостей вообще, которая здесь, на переднем крае, оплачивается всего дороже — солдатской кровью. Но и остыв, Бойченко пригрозил: «Если ночью не освободите город, то пеняйте с Мамедовым на самих себя». Строев промолчал, довольный уступкой. Он давно привык быть громоотводом во время этих генеральских гроз.