Чтение онлайн

Проснулась я после десяти. Оставшееся утро я потратила на то, чтобы проститься с замком. Ходила вокруг, трогая стены, запоминая каждый камень и цвет, заучивая, цветы, пустившие корни в расщелинах, норки, где прячутся ящерицы. Я сделала полный обход по внешнему периметру. Прошла по всем тропкам и полянам. Бродила по комнатам, мысленно фотографируя их, будто мои веки - затворы фотоаппарата.

– Что ты делаешь?
– спросил дядя Ксавьер. Я подпрыгнула. В банкетном зале с его гигантскими столами и двумя сводчатыми каминами стояла такая густая тень, что я его не заметила.

– Прощаюсь.

В сумраке он был настолько похож на Гастона, что некоторые мускулы моего тела дали о себе знать. А может, Гастон был так похож на дядю Ксавьера, и все было как раз наоборот? Может, я все это сделала, чтобы заменить одного другим, и это была чистой воды мысленная проекция?

Он фыркнул.

– В каком смысле "прощаешься"?

– Я уезжаю в воскресенье.

– Ну да, так ты же вернешься, - он не спрашивал, а утверждал. Вернешься же. И очень скоро.

Я молчала.

– И зачем тебе вообще ехать?
– спросил он.
– Не понимаю.

– Работа, - солгала я.
– Жить-то мне надо.

– Ну и что? Живи здесь. Ты же можешь здесь жить.

– Нет, не могу.

Он пожал плечами.

– Если дело в деньгах... так это не вопрос, это ерунда - деньги.

– Не в деньгах.

Он долго молчал, потом сказал:

– Мне надо подоить коз.

Мы вместе шли по лугам.

– Мне здесь так нравится, - вырвалось у меня, когда я потеряла бдительность.

Я сидела на краю пустой кормушки и смотрела, как он работает.

– Вчера я принял решение, - сказал он.

– Какое?

Он покачал головой и оттолкнул подоенную козу.

– Да так, - сказал он, - неважно какое. Завтра угощаю тебя обедом.

– Это и есть решение, которое вы приняли?

Я смотрела, как он доит другую козу, как его руки, успокаивая, похлопывают её по костлявому крестцу. И тут мне в голову пришла шальная мысль. Она настолько меня поразила - нет, неверное слово - настолько расстроила, что, пробормотав извинение, я побежала в дом.

За обедом дядя Ксавьер снова был самим собой. Он болтал, смеялся, то и дело подливал мне вина, пока я не потеряла счет выпитому, рассказывал непристойные и, скорее всего, вымышленные историйки о праздничном комитете, членом которого он был. У меня кружилась голова от вина, грусти и оттого, что я так много смеялась. От смеха у меня по щекам текли слезы, и вот-вот грозили перейти в нечто более отчаянное и неконтролируемое.

– Простите, - сказала я.
– Я слишком много выпила.

Дядя Ксавьер взял мою руку, но тут же отпустил.

– Ты устала, - сказал он.
– Тебе надо поспать.

Я извинилась и поднялась к себе, не дожидаясь, пока подадут сыр. Tante Матильда, должно быть, ушла за мной следом, потому что когда я выглянула из комнаты, собравшись в ванную, она стояла на лестничной площадке.

– Какая-то ты сегодня бледная, - сказала она.
– У тебя ничего не болит?

Полагаю, она имела в виду последствия аварии.

– Немного ноги ноют, - сказала я.

– Ты что-нибудь принимала?

Я сказала, что в больнице мне дали обезболивающих таблеток, но я уже их все съела.

– Пойдем, заглянем ко мне на минутку, - сказала она.
– У меня есть анальгин.

Я пошла за ней по коридору в её спальню, не потому что мне нужны были обезболивающие, а из чистого любопытства. Я почти не обращала на неё внимания с тех пор, как мы поговорили на лестнице в конце моего самого счастливого дня в жизни. Мне казалось, я должна избегать её, разговаривать с ней с уважительной сдержанностью. Честно говоря, я её слегка побаивалась. В ней не было ни капли того тепла, которое переполняло её младших братьев. Было одинаково легко бояться её и в то же время отталкивать, потому что она редко бывала поблизости. Из этой комнаты, где она проводила почти весь день, она вела не только домашние дела, но и практически весь туристический бизнес. Мне было очень интересно посмотреть, как там внутри. Я представляла себе толстую паутину, из центра которой она следит за всеми всевидящим оком. А оказалось, это светлая, бело-золотая комната с обитыми парчой креслами и огромным столом, а по соседству, за двойными дверями, спальня.

– Входи, - сказала она.
– Садись.

Я села на маленький позолоченный стул. Очень неудобный.

– Полагаю, я должна перед тобой извиниться, - сказала она, роясь в ящике стола, видимо, в поисках анальгина.
– Ты уезжаешь в воскресенье, а мы так толком и не поговорили.

– Боюсь, это я виновата, - вежливо ответила я.
– Я нечасто бывала дома.

Она бросила поиски. Возможно, это был всего лишь предлог, и никакого анальгина у неё не водилось. Она уселась за стол, как будто это было официальное интервью.

– Итак?
– спросила она.

Мне явно предлагалось сделать некое заявление, но я не поняла, какое, и улыбнулась.

– По-моему, ты сегодня немного расстроена?
– напомнила она.

– Да нет, с чего бы, - соврала я.

Она разгладила воображаемые складки на черной юбке.
– Конечно, ты будешь скучать по Гастону.
– Это что, критика?
– Тебе ведь нравились ваши прогулки.

– Очень нравились, - сказала я.

– Мы тебя в последнее время почти не видели.

Все верно, критика.

– Я как-то не подумала, что отнимаю у него все время, - извинилась я.

– Ох, милая моя, ему наверняка было хорошо.

А это что ещё значит?

– А нынче утром, - говорила она, - я стояла у окна и видела, как ты ходишь тут повсюду, и думала: интересно, Мари-Кристин так беспокоится из-за отъезда Гастона, и ей просто скучновато здесь, или есть какая-то другая причина?

Я размышляла, что бы такого ответить, и главное, в чем, собственно, скрытый смысл этого вопроса, но тут в дверь постучали.