Чтение онлайн

Кто ее знает, и это не исключено.

Ким продолжал "раскручивать версию" дальше.

Было бы куда проще официально допросить Москвина, привести доказательства. От скатерти, некогда похищенной из музея и пока непонятно как оказавшейся в его квартире, Москвину не отвертеться. Если он, конечно, от нес еще не избавился. На ней обязательно должны остаться следы от инвентарного номера. Но Ким понимал, что доказать причастность Москвина к похищению старика, а возможно и к его убийству, будет значительно легче, чем спасти книги. Это улики, и улики очень серьезные. Преступники постараются избавиться от них в первую очередь. Нашел ли Илья способ, не вызывая подозрений, забрать скатерть с собой?

На ней могут оказаться и еще. какие-то следы: от масла, краски, да мало ли еще от чего, поможет свидетельствовать о роде занятий человека, беседовавшего с Ревзиным в квартире Москвина. Была ли его жена во время "экспертизы" дома? Нет, вряд ли. В такие дела жен обычно не впутывают. Слишком рискованно.

Если и нет, она может знать, кого из знакомых ждал ее муж, кто у него бывает вообще, кто хорошо знает его образ жизни и, главное, может совершенно точно установить, куда и на какое время он отлучается из служебного кабинета. Вот оно то, что нужно: "разгон"

мог организовать только хорошо информированный о Москвине человек близкий к нему сослуживец или доверенное лицо.

И еще одно очень важно выяснить. Кто имеет свободный ДОСТУП в подземелье монастыря? Посторонний человек привлек бы внимание работников музея. А без возможности проводить в пещерах долгое время ничего не найти. Нужно немало времени, чтобы только разобраться в лабиринте ходов. Но не брать же под подозрение всех, кто имеет отношение к монастырю! "Думай. думай, - подстегивал себя Ким, - не мотоцикл и даже не ювелирные изделия ищешь. Ценности духовные. Самый дефицитный по сегодняшним меркам продукт. Сейчас за престижную книгу даже тот, кто отроду ничего не читал, глотку перегрызет. В гостях на ковры и хрусталь - ноль внимания. Зато перед книжным шкафом благоговеют: "Ах, Ибсен! Цицерон, Гомер!.."

Но никому и в голову не придет поговорить с владельцем книг ОТенри об искрометном юморе его рассказов. Вопрос всегда один и тот же - простой и суровый: "Где достал?"

Во второй половине дня Ким сидел на том же месте перед этюдником. Этюд не получался. Не было в нем ни чувства, ни мысли, ни настроения - так, мазня...

– А я тебе говорю, непохоже. Не бывает снег красным.

– Бывает, когда солнышко.

– А сейчас что, не солнышко?

– Когда сбоку, утром или вечером. И розовый, и красный, и синий, и какой угодно.

– Какой угодно не бывает.

Ким слышал, но не слушал спорящих за его спиной мальчишек и размышлял о том, что не напрасно захватил с собою этюдник. И закат выдался необычным своей какой-то космической красотой. Но работа все равно не клеилась. Кто поверит, что в жизни так бывает - лес вдали иссиня-черный, золоченые купола церквей, словно возникшие из голубой толщи воды, и даже женщина в центре группы -экскурсантов у монастырской стены. Она с радостью демонстрировала себя солнцу и десяткам глаз, разглядывающим ее так же жадно, как местные достопримечательности.

Кима, однако, не интересовали ни женщина, ни прохожие, то и дело наклонявшиеся через его плечо и оценивающие работу всяк на свой лад. Он ждал и был уверен, что в такой день, когда все складывается из рук вон плохо, ему в конце концов повезет и он встретит кого-нибудь из старых знакомых. А если повезет по-крупному, то и человека, продавшего книгу интуристу. Он рано или поздно вернется сюда, не сегодня, так завтра. Успех окрыляет, он же и губит. В картотеке Ким нашел фотографии всех участников преступной группы, проходивших по делу "Серебряный потир". Он не напрасно просидел в архиве, перечитывая материалы следствия, запоминая фамилии, имена, особые приметы и черты внешности всех, кто был привлечен к ответственности за хищение и продажу церковной утвари и антиквариата.

Автобусы с туристами подходили один за другим, мимо стоянки прошли сотни людей.

К вечеру подморозило. Пора было возвращаться, а Ким вес еще надеялся увидеть кого-нибудь из тех, от кого во многом зависел не только успех операции, но и его, Логвинова, авторитет. При других обстоятельствах он не стал бы рассчитывать на случайность. Трудно предположить с достаточным основанием, что один из полумиллиона жителей города придет именно сейчас и именно туда, где его поджидает работник уголовного розыска. Но Ким верил в интуицию, что бы о ней ни говорили, как бы ее ни осуждали. Интуиция - дочь логики и точного расчета, бездоказательная уверенность в правильности решения, считал он.

– Можно посмотреть?

Ким обернулся на приятно-кокетливый голос за спиной. Молодая женщина глядела на него весело и непринужденно, но в интонации вопроса чувствовалось нечто, не вязавшееся с ее лицом - добрым, открытым, лаже немного застенчивым.

Сегодня он несколько раз видел се издалека. Когда она встречала группы туристов у автобусов и, энергично жестикулируя, что-то рассказывала на ходу, женщина казалась ему гораздо старше. Теперь перед Кимом стояла девушка в беретике, делающем ее лицо почти детским, и с твердым, даже властным взглядом - настоящая хозяйка монастыря, но вовсе не монашенка.

– Вы фотограф?
– спросила она с наигранной разочарованностью, внимательно разглядев этюд и сравнив его с оригиналом.

– Ну что вы, - медленно произнес Ким, раздумывая, - что бы такое ввернуть в ответ на неожиданное и весьма точное замечание.
– Я не профи, я - люби.

– А я, между прочим, Лида.

– Простите, - пробормотал Логвинов, не сразу сориентировавшись, как вести себя с воплощением беззастенчивой напористости.
– Меня зовут Владимиром, - поднялся он.
– Не нравится? Я имею в виду этюд.

– Не очень. Вам, по-моему, тоже. Хотя... Можно попытаться предложить одному человеку. Чудак: собирает произведения начинающих художников. Надеется, что кто-нибудь из ниx станет знаменитостью.

– Это не про меня.

– Творческий кризис? Период разочарования?

– Наоборот, просветление, момент истины.

– Значит, вы точно не профессионал. Уж я-то их знаю.

– Почему вы так решили?

– Да очень просто. Какой же художник, зарабатывающий кистью свой завтрак в постели, обед в ресторане и ужин в кругу почитателей, так скажет о своем творчестве? О своей мазне они говорят, что это - их самобытное видение жизни, плод оригинального мышления, авангардизм и всякое такое. А на самом деле они не картины пишут, а деньги рисуют.