Чтение онлайн

— Мы? — переспросила Жени с оттенком улыбки.

— Мы, — ухмыльнулся Брандт. — Вы медицински образованы? Ваш отец врач?

Жени покачала головой:

— Я сама собираюсь стать пластическим хирургом.

Врач чуть не рассмеялся. Эта девушка, юная и такая хрупкая в больничном халате, заявляет ему без тени сомнения, что овладеет сугубо мужской профессией! Большинство девушек, с которыми он учился в медицинской школе, отсеялись через год или два. Те немногие, кто все-таки закончил школу, не продолжили курс специального обучения.

Решимость, которую он прочитал на лице Жени, заинтриговала хирурга:

— Что вас заставило принять такое решение?

Она рассказала Брандту об увечьях отца.

— Обморожение ведь схоже с ожогами?

— В некотором роде, — согласился врач. — Кожа также истончается, приобретает блеск, неестественный цвет, — он театрально хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл, зачем пожаловал сюда в первую очередь. Осмотреть вас. Знаете ли, вы ведь тоже моя пациентка, — он снял со спинки кровати ее историю болезни. — Ну вот, ваше крайнее истощение хорошо поддается моим революционным методам лечения. Я называю их — «Объятия Морфея».

Жени озадаченно поглядела на врача, пытаясь припомнить, слышала ли она раньше о такой методике. Может быть, что-то связанное с курсом морфия?

Эли Брандт рассмеялся.

— Под другим именем он известен как Сон. А теперь позвольте взглянуть на ваши руки.

Подтрунивая, она протянула левую. Врач по-прежнему улыбался:

— Очередное чудо терапии, как вижу. Если я вдруг стану волшебником или целителем, возьму вас в ассистентки. Пожалуйте, правую.

Правую — кто-то не туго забинтовал во время ее долгого сна. Доктор Брандт снял повязку, осмотрел руку и снова надел бинты.

— Чудесно. Хотя сейчас может немного побаливать.

— Ничего, — боль в руке приближала ее к невероятной боли Лекс.

— Спите как можно больше. А я оставлю указание, чтобы вас выписали из больницы по первому вашему желанию. Рад был с вами познакомиться. Действительно рад. Надеюсь, в будущем удастся побеседовать подольше.

Дверь за врачом закрылась, и Жени снова откинулась на подушки, стараясь сосредоточить все мысли на Лекс. Но она почувствовала, что силы возвращаются к ней, ощутила, как энергия наполняет тело, и поняла, что возрождается к жизни после той ужасной ночи и последовавших за ней событий. Она закрыла глаза и увидела перед собой коричневато-золотистые врата, за которыми расстилался путь. Она знала, что это ее путь.

В Редклиффе все изменилось. Она занималась с железным упорством, отвлекаясь лишь ради физических упражнений и писем Пелу. Для Дэнни времени у нее не оставалось.

Теперь, когда Жени отвергала его, юноша стал настойчиво ее добиваться — посылал записки, небольшие подарки, получая в ответ лишь вежливое подтверждение. По вечерам, когда он звонил, ее никогда не оказывалось в общежитии: всякий раз она занималась в библиотеке.

Подарки Дэнни были милыми и ужасно романтичными. Какая-то частичка Жени вновь стремилась увидеться с ним — детская часть, уговаривала она себя. Взрослая женщина, будущий хирург, по отношению к нему не позволит ничего более сердечности. Даже получив миниатюрное зеркальце в раме ручной работы, на которой Дэнни приписал: «Все, что ты можешь созерцать, мне так хотелось бы объять», она не изменила себе. Или яблоко, на котором золотом было начертано: «Прекрасной из прекрасных». Или самое трогательное послание — свиток бумаги, свернутый наподобие папируса, скрепленный печатью и перевязанный лентой. Внутри оказалась сказка о них двоих под названием «Гений и Жени».

Но она заставляла себя сопротивляться. Увлечение им было разрушительным. Никогда в жизни она больше не завалит ради него экзамена. Он симпатичный, привлекательный, блестящий, но в то же время он — эгоистичный ребенок (почти это он заявил ей сам), который не мог проявить себя иначе, кроме как в бурных свиданиях с женщинами (Жени не могла без содрогания об этом вспоминать), которыми те хвастались в дамской уборной.

Он еще мальчишка, повторяла она себе в сотый раз. А Пел — хотя и не столь очаровательный — бел зрелым мужчиной и обладал ответственностью. Теперь Жени писала ему чаще, чем в прошлом году, хотя их отношения вновь переменились — по негласной договоренности ни один из них не желал вести себя так, чтобы причинить боль Лекс.

В общежитии Жени прослыла ярой зубрилой, но ее это не тревожило. К концу года она возглавляла список деканата и заработала по биологии высший балл.

Летом ей предложили в исследовательской лаборатории работу ассистента — единственной из всех студентов, не получивших диплома. Но рекомендации оказались такими восторженными (включая отзыв доктора Годет), что она получила это место, несмотря на отсутствие опыта.

Лабораторию возглавлял доктор Харви Дженсон, Нобелевский лауреат в области биохимии, которому правительство выделило значительные средства на исследования: влияния некоторых видов токсинов на воспроизведение живых существ. Опыты проводились над различными животными. Жени в основном работала с норвежской крысой. Она впрыскивала ей ДДТ, никотин и другие вещества, некоторые оказывались вовсе без наклеек. Необходимо было выяснить, когда под их воздействием у беременной крысы произойдет выкидыш. Она замеряла количество выделяемого молока у напичканной отравой крысы-матери, выясняла, какие вещества и в каких дозах способны стерилизовать самцов.

В лабораторию Жени поступила в середине июня и должна была работать до конца августа. Пел написал ей, что Лекс поправляется в Топнотче, и пригласил на выходные перед Днем Труда [5] . Все в их семье, заверял он, горят желанием увидеться с ней.

В этом она уверена не была, особенно потому, что вернувшись в колледж, не получала ни слова ни от Лекс, ни от Мег. Они не отвечали на ее открытки и письма. Хотя сам Пел рассказывал в письмах о том, как выздоравливает сестра, касаясь в основном медицинских аспектов. Он ни разу не упомянул о ее душевном состоянии и настроениях, ни слова не написал о пожаре и событиях, последовавших за ним.

Жени понимала, что ее отношения с семьей Вандергриффов изменились. Но приглашение оказалось соблазнительным — никакой другой дом в Америке не значил для нее так много, как Топнотч, и Жени страстно хотела встретиться там снова со всеми его обитателями, но опасалась, почти боялась свидания с Лекс. Она совершенно не представляла, что подруга могла рассказать родителям и Пелу о «несчастном случае», если он все-таки был несчастным.

Жени испытывала двойственные чувства. Ей было тяжело думать, что она потеряет Вандергриффов, никогда снова не приедет в Топнотч. Но если Лекс на самом деле подожгла себя, чтобы умереть или отомстить Жени, не оставалось ничего более, как порвать с ними связи… И вновь потерять семью.

Много раз она принималась писать Пелу ответ. Но через несколько минут откладывала ручку и упиралась взглядом в окно. Она приняла бы приглашение, но вдруг, приехав, встретит недоброжелательные взгляды и, быть может, обвинения?

В середине августа Жени все же позвонила Пелу в Вашингтон и сообщила, что на праздники приедет в Топнотч.

Лекс жила в главном доме, а не в своей хижине. Ее комната была самой фешенебельной в Топнотче — специально переделанной во время ее болезни — с телефоном и интеркомом, соединяющим с кухней. Пол покрыт пушистым ковром, кресла обиты мягчайшей перчаточной кожей, в шкафы встроены телевизор и первоклассная аудиоаппаратура, книжные полки уставлены недавно приобретенными книгами в глянцевых обложках.