Чтение онлайн

Как ни странно, новое назначение не очень смутило бывшего портовика (те же злые языки за глаза называли его "крановщиком"), ибо и сам морской министр тоже происходил из портовиков, однако же в условиях Системы как-то управлялся с громадой флота и однажды даже заработал Золотую Звезду Героя, проехавшись пассажиром на атомоходе до Северного полюса. Что позволено наверху, становится правилом и на местах - и вот теперь, грызя отрощенный ноготь мизинца, Юрьев прикидывал так и сяк своим сухопутным разумом, что могло случиться там, в холодном море, с замолчавшим вдруг буксиром, и что следует немедленно предпринять... Он выжидательно смотрел на заместителя, ибо тот пришел в пароходство с капитанского мостика.

– Не думаю, что это разгильдяйство, - сказал Мельков.
– Там толковый уважающий себя и Устав службы капитан.

– Кто?
– тотчас спросил Юрьев и смутился. В отличие от бывшего начальника и своего заместителя он никак не мог запомнить фамилии всех этих капитанов. По правде говоря, Юрьев не считал нужным засорять мозги сведениями, которые легко получить в любое время от двухсотрублевого секретаря, исполнительного диспетчера, от заместителя в конце концов. И однако теперь, не зная фамилии попавшего в беду капитана, он смутно почувствовал неудобство. Лучше бы знать, черт побери, подумал он.

– Серегин, - заместитель положил на стол перед начальникам листок радиограммы.
– Вот он прислал три дня назад, после выхода из Южного...

ЗАГРУЖЕН НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО... СНИЗИЛО ОСТОЙЧИВОСТЬ... СЛЕДУЮЩИЙ РЕЙС ПРОШУ ПРИНЯТЬ МЕРЫ ПЛОТНОЙ УКЛАДКИ ЛЕСА...
– прочел Юрьев.

– Вы мне говорили об этой радиограмме?
– поднял он глаза на заместителя.

– Разумеется, еще до диспетчерской.

– Так...
– Юрьев и сам уже вспомнил, что разговор насчет плохой загрузки возникал. И не первый раз. И не только на этом "Большекаменске". Но жалобы шли, начальник порта получал из управления строгие внушения, а далее все продолжалось привычным порядком. Как-то само собой возникло и жило подспудно мнение, что поскольку баржи строили японцы, то они наверняка сделаны с большим запасом остойчивости. Как говорят на флоте, с "поправкой на дурака". Потому и не тревожились особенно. И пока - проходило.

– Но что же с ними могло случиться, Виктор Михайлович, - спросил Юрьев, вышагивая по кабинету и снова обкусывая ноготь мизинца. Ноготь, кстати, отрастил он не пижонства ради, а для дела. Юрьев и во внеслужебное время слыл отличным мужиком, мог принять и проводить гостей по высшему разряду, умел спеть в компании под собственный аккомпанемент на гитаре - вот здесь-то и употреблялся ноготь вместо медиатора.
– Не перевернулись же они, черт возьми, как тот "Тикси"! (Теплоход Дальневосточного пароходства. Погиб в -1967 году в Тихом океане вместе с экипажем.) - воскликнул он наконец в сердцах.

– Будем надеяться, - сказал заместитель, думая об этой трагической возможности.

В адрес всех судов, находящихся в районе предполагаемой аварии "Большекаменска" полетели радиограммы с приказом произвести радиопоиск и визуальное наблюдение за морем.

В день, когда радиограммы ринулись в эфир, Люся Щелгунова, та самая радистка, что не сообщила вовремя об отсутствии связи, под строгим секретом рассказала о начавшемся поиске своей приятельнице Кларе, служившей в отделе судоремонта. Молодые женщины стояли в очереди в управленческой столовой самообслуживания. Люся нашептывала новость, осторожно поводя по сторонам - не подслушивают ли?
– круглыми, с ободками, как у курочки, глазами.

– Ой, ты знаешь, шеф мой мечет громы и молнии, хорошо если ничего страшного не случилось с бэбээской, там же наша Маринка пошла буфетчицей, ну, та, которая с Вовкой из Службы, и Макс Ковалев там третий механик, помнишь, перед Новым годом приезжал в управу по квартирному вопросу? Такой черненький, ничего себе, еще принес девчонкам коробку японских конфет, не жлоб, молодчина.

– Сколько времени их нет на связи?
– строго прервала Клара.

– 36 часов, я же сказала!

– Интересные дела!
– хмыкнула Клара, смерив подругу осуждающим взглядом, чего же раньше-то не хватились?

– А я знаю?
– горячо зашептала Люся на ухо подружке.
– Я же записала в журнале по вахте, а Лизавета не доложила шефу, что они не вышли в эфир. Она, видите ли, "не придала значения"! Пустила слезу, мол, у меня ребенок температурит, лекарств в аптеке нет и так далее...

– Короче, ни ты, ни она не виноваты, - хмыкнула Клара.
– Так у нас все идет колесом: пароходы переворачиваются, горят, выскакивают на мель - и спросить не с кого. В отделе моем ребята инженеры подсчитали, что во время войны Микадо потопил меньше дальневосточников, чем в мирное время мы сами, своими дурными руками.
– Снова наклоняясь, она понизила голос.
– Бардак-с в Системе, снизу доверху, как говорят наши мальчики, довела страну великая руководящая сила. Подай мне компот, пожалуйста.

– Стоп, стоп, обожди, ребята, - твердил себе Максим, пытаясь унять сотрясавшую тело дрожь.
– Если умереть, так не со страха. Живой я? Живой. Воздух есть? Вот он, кругом меня. И шпили артикапла еще в гнездах, держат буксир в корме этой посудины, а она никогда не утонет, это уж на сто двадцать процентов. Чего это я дрожу? Ну, случилось. Парням - конец, плавают здесь, рядом. Темно. Страшно. Перестань дрожать!
– крикнул он.
– Аллен Бомбар сказал: Моряки, вас губит не Бездна, а страх. Точно. Так и свихнуться недолго. "Маму" закричал, видите ли! Мама, дружок, свое для тебя сделала, теперь ты трудись для нее, понял?

Он с трудом поднялся, подсвечивая фонариком, дошел до двери в ЦПУ. Ручка была глубоко в воде. Поежившись, он стянул с себя робу, размотал тряпки, попробовал ступней ледяную воду и, не раздумывая более, погрузился с головой. Нащупал ручку, потянул - она не поддалась. Вынырнул, хватил воздуха - и погрузившись снова рванул, что было силы. Стальная ручка обломилась... "Ай да я!" - угрюмо подумал он, отбросив булькнувший обломок. Дрожа всем телом, оделся, обмотался ветошью. Дверь в мастерскую электрика оказалась доступнее. Он порыскал среди рассыпанных инструментов и приборов, обнаружил еще один фонарик. Потом прошелся по тесному пространству своего отсека, прикрутил пробку топливного танка и приемные клапана кингстонов, через которые быстро уходил воздух. Теперь согреться. Он сильно закрутил руками, словно хотел вылететь из стальной могилы. Десять, двадцать, сто, двести раз... В ту и другую сторону. Уронил уставшие руки, потом ожесточенно, с напряжением закрутил ими в обратную сторону. Досчитал до трехсот, взмок, как после хорошей пробежки. Утер пот со лба, отдышался. Теперь - приседания. Десять - тридцать сто. Достаточно для первого раза. Долго поправлял размотавшиеся тряпки. "Так, хорошо. Буду делать зарядку через каждые три часа", - сказал он в темноту. Звуки упали, словно камни в трясину. В ответ дохнуло глубоким холодом. Ему снова стало жутко. И тотчас в ушах заплескала вода. Там, поверх днища, и внизу. Вода вытесняет, сжимает воздух и поднимается все выше. Воздух все плотнее, и дыхание его стало чаше.

Сколько я продержусь? Он включил фонарик - был девятый час. Четверть девятого утра. Теперь я уже сменился бы с вахты и побыл под горячим душем. Потом позавтракал. Маринка поворчала бы, что тянутся эти черти - вахтенные, но, так, больше для виду - она добрячка. Подала бы селедку и отварную картошку, в понедельник это дают на всем флоте от Белого моря до Тихого океана...И ненароком задела бы меня, наклоняясь над столом. Все, Маринка, с этим покончено, извини, у меня другая... Он спохватился, что думает о Маринке, как о живой, а она теперь там, за переборкой. И проснуться, наверное, не успела. Проклятая коробка! Кто же знал, что все так будет!
– заскрипел он зубами.