Лидия
Шрифт:
— Всех, кто волнуется, — сказал профессор и осмотрел нас, сощурившись, — а это, как я понимаю, все… я попросил бы не волноваться…
Он сделал выразительную паузу, ожидая реакции на свою шутку.
— Для начала я немножко расскажу вам о том… что здесь да как, — продолжал профессор, забавно покачивая из стороны в сторону руками. — Да, хочу сразу сказать — если вы здесь ожидали увидеть всё, о чем говорили вам коллеги со старшего курса — все эти провода, подключённые напрямую к мозгу, железные обручи, сжимающие виски, — то, боюсь, мне придётся вас разочаровать…
Бодрый и деловитый голос профессора, так удивительно контрастирующий с его внешностью, немного успокоил меня, я перестал думать о теории вероятности, об одном шансе из ста и своём позорном исключении со второго курса — и тут же почувствовал усталость. Казалось, сила тяжести в небольшой аудитории с затемнёнными окнами увеличилась за мгновение в несколько раз. Я едва мог устоять ногах, с трудом справляясь со своим огрузшим неповоротливым телом.
— Плохо выглядишь, старик, — шепнул мне Виктор.
Профессор осуждающе покосился на Виктора. Благоговейная тишина была такой же непреклонной частью наших лабораторных, как и густая электронная тень на окнах.
— На сегодняшнем занятии, — сказал профессор, подошёл к одному из кресел нейроинтерфейса и, оценивающе смерив его взглядом, упёрся рукой в подлокотник, как будто тоже едва мог устоять на ногах, — на сегодняшнем занятии, — медленно повторил он, — мы не будем выполнять какие-либо сложные задания. Ваша задача просто пройти через первое подключение, ознакомиться с азами, так сказать. Поэтому волноваться не стоит. В первый раз вполне может что-нибудь не получиться. Это нормально. Это естественно. Для этого здесь я.
Голос его, впрочем, звучал уже не так уверенно. Я посмотрел на терминал, у которого он стоял — повёрнутый в мою сторону триптих с чёрными прорезями посередине, — и у меня снова перехватило дыхание от волнения.
— Первое подключение я проведу с каждым индивидуально, — продолжал профессор, — поэтому, — он мельком взглянул на настенные часы, — если нет добровольцев, то я, пожалуй, пойду по списку.
Я оказался вторым.
Девушка, которую профессор вызвал первой, несколько секунд просидела в кресле рядом со стеной, слепо уставившись перед собой. Я долго наблюдал за ней, чувствуя неприятный холодок на спине. Её грудная клетка вздымалась через неестественно-ровные ритмичные интервалы, как если бы лёгкие её накачивали воздухом невидимые маховики. Её руки неподвижно лежали на подлокотниках. Она дышала, сидела в кресле, смотрела перед собой затуманенными глазами — и в то же время не выглядела живой. Потом она вздрогнула так, словно кто-то провёл у неё под носом ваткой с нашатырём, испуганно осмотрелась по сторонам и — улыбнулась. Профессор помог ей подняться, протянул руку — в тот момент я почему-то не сомневался, что она действительно не смогла бы встать сама, — и подошёл ко мне.
— Нужно какое-то время, чтобы к этому привыкнуть, — сказал профессор, отводя меня в другой конец аудитории, к терминалу у окна.
Можно было подумать — он не хочет, чтобы наш разговор слышали другие.
Я обернулся. Девушка, пережившая свой первый нейросеанс, молча стояла у дверей с другими студентами и — улыбалась. Она не говорила ни слова. Все в аудитории молчали.
Говорил только профессор.
— Подключённый к сети оператор — не самое приятное зрелище, — продолжал он. — Все поначалу пугаются. Я тоже, помнится…
Профессор сам прервал свой не успевший начаться рассказ и показал кивком головы на кресло.
— Садитесь, — сказал он.
Я медлил.
— Просто сядьте, — сказал профессор. — Терминал сейчас не работает. Это самое обычное кресло. Мы немного поговорим с вами, прежде чем подключиться.
Я сел. Кресло было жёстким и неудобным — высокий подголовник давил мне в затылок, и я не стал откидываться на спинку.
— Расслабьтесь, — сказал профессор. — Кресло само примет нужное положение. Просто откиньтесь назад. Вот так… Руки — обязательно на подлокотнике.
Я перестал сопротивляться и расслабился. Кресло и правда медленно и мягко изменилось, подстроившись под моё тело — подголовник больше не мешал, но аккуратно поддерживал мою голову, спинка плавно облегала меня, как кокон, а руки сами легли на широкие подлокотники. Мне никогда не было так удобно. Кресло необъяснимым образом угадывало все мои желания. Я почувствовал, что засыпаю. Даже голос профессора звучал теперь тише, чем раньше.
— На самом деле, — сказал он, — в этом нет ничего страшного, совершенно ничего. Там, — профессор провел рукой по триптиху, — совсем нет страха. Это, если хотите аналогий, похоже на сон — вы просто уснёте и проснётесь. Это как сон, в котором время — другое. Для вас пройдёт несколько часов, здесь — несколько секунд.
Профессор щёлкнул пальцами.
Я с трудом боролся со сном.
— Это звучит несколько… — пробормотал я.
— Пугающе? — предположил профессор. — Вовсе нет. Ведь то же самое происходит и в обычных снах, разве не так?
— Я плохо помню свои сны, — сказал я.
— Этот вы запомните, — улыбнулся профессор.
Я устал сопротивляться, закрыл глаза и — едва не провалился в вязкий окутывающий сон.
— А вы неплохо подготовились! — рассмеялся профессор. — Но я ещё не закончил.
— Несколько часов? — спросил я, вспомнив его слова. — Но что…
— Это, конечно, не совсем верно, — перебил меня профессор. — В нейросети нет привычного нам ощущения времени. Если вы боитесь, что вам станет скучно…
Профессор снова рассмеялся.
— Просто делайте то, о чём я рассказывал, — сказал он. — Вы, надеюсь, слушали меня внимательно?
Я кивнул головой.
— Это как лабиринт, — продолжил профессор свои аналогии, — только совершенно не сложный. Вы можете выбрать любую дверь, любой выход — и ваш выбор всегда будет правильный.
— Да, я помню, вы говорили, — сказал я.
— Есть ещё один момент, — сказал профессор.
Он, наконец, оставил в покое триптих и зачем-то встал позади меня, упёршись руками в спинку кресла. Я больше не видел его лица, но слышал голос — отчётливый, и в то же время тихий. Он как будто вводил меня в транс, нашептывая мне в ухо свои гипнотизирующие заклинания.
— В конце любого сна, — говорил профессор, — вам нужно проснуться. В обычном сне вы просыпаетесь сами, но здесь… — Голос профессора вдруг затих, почти сошёл на нет, — здесь немного иначе.