Лифт На Эшафот
Шрифт:
Фред набросился на тосты.
– Ты меня любишь? – вновь спросила Тереза.
Он посмотрел на нее улыбаясь. Хрупкая фигурка в чересчур просторном плаще, грустные глаза – у нее был вид потерянной собачонки.
– Всему свое время. Ешь, – сказал он.
– Мне не хочется.
Она чувствовала себя несчастной, хотела, чтобы ее приласкали, и не осмеливалась дуться. С Фредом всегда так. Она наполнила чашку, и он осушил ее одним глотком. Потом положил на тост сыр, намазал мармеладом и начал жадно есть.
– Чтобы любить тебя, я должен вначале восстановить силы, – сказал он.
Она еле улыбнулась. Развязность и самоуверенность Фреда всегда ее сковывали. Он поставил чашку, а Тереза взяла его руку, прижалась к ней губами, нежно потерлась щекой.
– Смешная ты, – констатировал он, довольный собой. – Надо признать, что в тебе нет этой британской флегматичности. Страсть выплескивается из тебя, как пена из кружки, торопливо наполненной пивом…
Он задумался, не донеся свой тост до рта.
– Что, старушка, неплохой образ, а?.. Пена из кружки, торопливо наполненной… А тебе не нравится?
Она попыталась подыграть ему, но сердце было с разумом не в ладу. Он вспылил:
– Ну что еще? В чем опять дело?
– Ни в чем, Фред, уверяю тебя.
– Тогда почему ты дуешься? Что ты себе воображаешь! Стараешься тут для нее… Да, да, не спорь. Ты что думаешь, это мне нужно? Я-то предпочел бы провести уик-энд в размышлениях. Я все это сделал для тебя. Я краду тебе машину, устраиваю отдых за городом…
Она любила, когда он сердился. Бог знает почему, гнев считается истинно мужским проявлением характера. Сама того не замечая, она, не вынимая руки из кармана плаща, гладила свой живот. Повинуясь некоему подсознательному ходу мысли, она робко прервала Фреда:
– Ты думаешь, мы скоро сможем пожениться?
Он допивал вторую чашку чая и поперхнулся:
– Ну и вопросы у тебя! Я-то откуда знаю?
Она упорствовала, подойдя к нему ближе:
– Но ты меня любишь! Ты ведь сказал, что хочешь на мне жениться!
Он взял в рот кусок побольше, чтобы дать себе время подумать. Он не мог ударить в грязь лицом перед единственным существом, воспринимающим его всерьез. Тереза уселась по-турецки в вольтеровском кресле. Фред одновременно покончил с размышлениями и тостом. Он принялся расхаживать по комнате, размахивая руками. Его тень плясала на стене, становясь больше по мере того, как он удалялся от лампы.
– Это неслыханно! Тут посвящаешь свою жизнь тому, чтобы разрушить до основания буржуазное общество, не оставив камня на камне. А ты мне говоришь о женитьбе… Ты, значит, не способна хоть иногда подчинить свои интересы общественным?
В сущности, ему совсем не хотелось сердиться, а Тереза была такая хорошенькая… Он пожал плечами, присел рядом и провел тыльной стороной ладони по ее коленям.
– Впрочем, какое это для тебя имеет значение? Ты разве не счастлива вот так?
– Счастлива, Фред. Есть лишь одна вещь…
– Брось! Думай о нас. Мы здесь, вместе…
Голос Фреда стал хриплым, рука на колене Терезы делалась все тяжелее. У Терезы кружилась голова, но она старалась устоять. Он продолжал говорить, не без притворства: если он хотел почувствовать себя взрослым, надо было, чтобы Тереза разделяла его желания, а он знал, как одурманивающе действовали на нее его слова. Но напряжение не оставляло девушку, тогда Фред прибегнул к средству, которое назвал про себя «ускоренный процесс»: он склонился к Терезе и прильнул к ее губам. Обычно она теряла голову от поцелуя. Но на этот раз она высвободилась и с отчаянием в голосе повторила свой вопрос:
– Фред! Ты женишься на мне?
– Разумеется, – ответил он поспешно. – Мы же договорились?
Он пытался обнять ее, насильно поцеловать, чтобы сломить это неожиданное сопротивление.
– Хоть это и мещанство? – упорствовала Тереза, отступая перед его натиском. – Фред, ответь мне ясно… Ты меня не бросишь?
Но это было уже слишком для его тщеславия. Он принял гордый вид:
– Ответить тебе ясно в данных условиях – это значит унизить свое достоинство. Послушай меня хорошенько, Тереза, потому что сама ты в этом никогда не разберешься. Когда речь идет о совести, мы друг другу ничего не должны!
Он съел кусочек тоста и продолжил:
– Мы квиты. Я получал наслаждение с тобой. Но и ты тоже. Ты не можешь утверждать обратное. Вот что касается совести.
Тереза была прелестна; в плаще, приоткрывшемся на груди, она внимательно слушала, слегка наклонив голову, силясь понять. Фред схватил ее за руку, поцеловал в ладонь.
– Разумеется, я женюсь на тебе, хотя б для того, чтобы позлить папу.
– Ты обещаешь мне это, Фред? Клянешься?
Он вытаращил глаза:
– Да что с тобой, Тереза?
Просветлев, она улыбнулась. В ее глазах блестели слезы радости.
– Я беременна, Фредди.
Он застыл, разинув рот. Руки у него опустились. Теперь она, соскользнув с кресла на ковер, прижалась к нему.
– Я такая слабая, Фредди… Еще такая мещанка… Это не моя вина, но… У меня никогда не хватит мужества самой воспитывать его…
Глава VIII
В прихожей квартиры на улице Молитор Женевьева, опустошенная, застыла в неподвижности, как парусник в безветрие, утративший способность двигаться. Она с подавленным видом посмотрела на брата. Жорж запыхался и тяжело дышал. Жестом он велел горничной удалиться, тяжело опустился на стул.
– Ну, – сказал он, – теперь ты убедилась? Его нет… Ты сама уверилась…
Она хотела сказать «да», но не смогла. Слова застревали в горле. Жорж в раздражении отвернулся.
– Стоило нестись за мной по лестницам как сумасшедшей, будоражить моих соседей под тем предлогом, что он за это время, наверное, вернулся. Подумать только, что я послушал тебя.
Он с трудом поднялся:
– Спокойной ночи, Женевьева. Постарайся уснуть.
Она нагнала его у двери:
– Ты уходишь?
Жорж кивнул: