Лилея
Шрифт:
Нелли хотела было спросить, отчего военная удача отвернулась от короля, но не успела: из гущи леса послышался отдаленный крик совы.
– Сюда идут свои, верно, придется отложить мой рассказ.
– А королева Бланка, она была очень суровою матерью?
– поспешила спросить Нелли, вспоминая свой сон.
– Она любила сына всем своим существом, но любовь сия была любовью королевы-матери, а не любовью матери-королевы, - усмехнулся господин де Роскоф.
– Непросто быть в фокусе эдакой любови. Однако, быть может, душеполезно. Королева Бланка с ранних лет твердила сыну, что предпочла б увидать его мертвым, нежели согрешившим смертным грехом. И он сумел не огорчить своей матери - мало кому из смертных такое удавалось.
– «Лучше в гроб, чем в смертный грех», - пробормотала Нелли.
– Как ты сказала?
– с удивлением переспросил господин де Роскоф, растирая перстами колено. Есть вещи, что не изменятся никогда, отчего-то подумалось Нелли. Покуда есть на свете мужчины, всегда будут у них болеть натруженные фехтованьем ноги. Хоть через два столетья, когда огнестрельное оружие изменится до неузнаваемости, оружию холодному меняться будет некуда, как и телу человека. Да, огнестрельное оружие подобно наряду, а холодное - телу!
– Воистину, это могли бы быть слова самого короля.
– Может статься, это и были слова короля.
– Эдакой присказки нету ни в едином гишторическом источнике. Хотя она очень ладная, спору нет, впрямь на настоящую похожа. Где ты ее слыхала?
– Не помню.
– Нелли смешалась было, но тут ей пришла иная мысль.
– Скажите, батюшка, а мог бы святой король сказать такие слова: «Я не умру, но убью»?
– Святой король говорил немало жестких слов, - господин де Роскоф поглядел на невестку весьма пристально.
– Ремесло короля - не мягкое, нужды нет. Да и сама святость его была святостью времен суровых. Однако нет надобности лезть в старые свитки, чтоб ответить наверное: таких слов он сказать не мог. Но отчего ты…
Задать свой вовсе ненужный для Нелли вопрос у свекра не получилось. На поляну вышло несколько шуанов. Даже раньше, чем один из них остался в шляпе, когда остальные обнажили головы, Нелли узнала в оном мадемуазель де Лескюр.
ГЛАВА XXVI
«Опасная, между тем, штука - чудо, - подумала Нелли, покуда прибывший отряд молился перед святыми мощами.
– Хорошо, что мы пошли по следу мощей и догнали их. А коли за лилеями потекли бы синие? Выходит, что, коли несешь мощи, и спрятаться некуда! Что ж тогда - еще одно чудо, чтоб синие догнали да сквозь землю провалились? Должно ли ждать от Небес такого множества чудес?»
– Уж не тревожишься ль ты, молодая дама Роскоф, что нас по цветам безбожники догонят?
– улыбнулся ей Ан Анку.
– Послушай, Призрак Смерти, - возмутилась Нелли, - с меня с детских годов двух чтиц мыслей выше крыши довольно. То та заглянет, то эта. Я скоро решу, что у меня лоб стеклянный.
– Лоб у тебя костяной, - засмеялся Ан Анку, но засмеялся негромко, чтоб не мешать молящимся.
– Только мудрено не смекнуть, коли ты, глядючи на крины, нахмурилась, а потом стала голову поворачивать туда, откуда мы пришли…Но не тревожься напрасно: есть такие буквы, коих синие читать не умеют. Они вить почти все - горожане.
– И что с того?
– Да они не задумаются, даже если и глянут под ноги, какому цветку время цвести! Уж не говоря о том, где для чего земля подходящая!
Возразить было нечего, Нелли подавилась смехом, побоявшись дать себе волю: теперь бросалось в глаза, что чудо лилей для прибывших еще внове. На их лица словно опрокинулся сияющий небосвод: не разберешь, были они в большей мере щасливы либо ошеломлены до испуги.
– Э, да никак мадемуазель Туанетта со своей командой, - тихо сказал Ан Анку.
Из лесу вышел, видимо, арьегард: только очень уж он был странен. Шестеро детей-подростков со слишком тяжелыми для них ружьями сперва показались Елене мальчиками. Да и мудрено им было таковыми не показаться, когда они были одеты в крестьянское мужское платье, к тому ж, на отличку от юной мадемуазель де Лескюр, они обнажили головы перед мощами. Но когда шесть шляп с белыми кокардами слетели с голов, под ними оказались девичьи головки - одна другой краше и нежней. Старшей не было и тринадцати годов, меньшей - в лучшем случае одиннадцать.
– Девы-амазонки, не рано ль им воевать?
– улыбнулась Елена. Дети, скорей всего, лазутчики - легкие на ногу, незаметные. Ружья им нужны разве что сигнал подать.
– Гляжу я, все они по одной моде.
– Сие не мода, - спокойно ответил Ан Анку.
– То есть для мадемуазель Туанетты в чем-то и капризная блажь, она вить дворянка, к тому ж всегда была та еще егоза. Помню, еще махонькой одевалась как мальчонка, чтоб старшие братья брали ее на соколиную охоту. А это все - крестьянские дети. Крестьянская девчонка в жизнь не наденет мужского наряда ради удобства, ей это срам. Никогда не решиться она на господской машкерад, Бога побоится!
– По-моему я как раз вижу перед глазами крестьянских, по твоим же словам, девочек, и как раз в мужских нарядах.
– Это мальчики, Элен, - произнес, подходя, де Ларошжаклен, верно слышавший часть их разговора.
– Сравненье с амазонками никак не годится.
Оба шуана, меж тем, никак не глядели спятившими. Но и сомневаться в глазах своих Нелли отказывалась. Девчушка, что стояла крайней, с черными волосами, уложенными на затылке, робко тянула руку к цветку: в движеньи ее было столько женского, грациозного, что последние сомнения улетучились бы, даже если б они и были.
– Не трогай, дитя!
– оговорил было ребенка де Лекур.
– Это ж не простые цветы, едва ль хорошо их рвать.
– Да разве святому королю жалко цветка для дитяти, - в свою очередь оговорил его отец Роже, только куда суровей.
– Возьми лилею, коли хочешь, Жан.
Священник, верно, сказал - Жанна? Нелли растерянно переглянулась с подругами. Спросить бы господина де Роскофа, да тот отошел на другой край поляны. Ничего, она улучит минутку после.
– Друзья мои, - заговорил вдруг господин де Роскоф, громко, благо все шуаны уже поднялись с колен и приложились к мощам.
– Быть может, нам надобно всем поступить так же? Сорвем по цветку на память о сем великом чуде - дабы сберечь памятку для поколений грядущих! Пусть высохшие лепестки свидетельствуют детям и внукам, что сие было. Вы благословите, отец Роже?