Чтение онлайн

— Кристина, американская дама увезет тебя далеко отсюда, так ведь?

— Думаю, да.

— И она отправит тебя на Украину, к твоим настоящим родителям?

— Наверно.

— Тогда слушай. Мы не очень ладили в последнее время, но мне будет тебя недоставать, дом без тебя опустеет, а у меня не будет младшей сестры, которую можно донимать. — Помолчав, она добавляет: — Сегодня кукла будет спать со мной, а потом… когда ты уедешь… можешь взять ее с собой. Это будет… подарок на память от семьи.

Я кидаюсь ей на шею, и мы долго обнимаем друг друга — в первый… и последний раз в жизни.

— Большое спасибо, огромное, огромное, огромное спасибо, Грета, я этого никогда не забуду.

Хельга все утро собирает наши вещи. К полудню на кровати стоит открытый чемодан со всем моим имуществом: начиная с зубной щетки и кончая медведем с тарелками, а поверх всего — Анабелла Великолепная в аккуратно расправленном красном бархатном платье. Сразу после обеда мы с Янеком подходим к окну и видим, как у дома останавливается машина мисс Мулик. На этот раз с ней приехали двое мужчин, один из них чернокожий, из чего Янек делает вывод, что они американцы. Мама с утра не выходила из своей комнаты, не обедала с нами, но как только раздается звонок в дверь, она появляется — причесанная, с накрашенными губами. Я знаю, что она из последних сил пытается сохранять самообладание, но, увидев, как Хельга и Иоганн спускаются по лестнице с нашими чемоданами, не выдерживает: из ее горла снова вырывается тот страшный глухой звук, который так потряс меня накануне. Мама бросается ко мне, изо всех сил прижимает к груди и повторяет стонущим голосом: «Кристина, Кристина…» Мужчины относят наши чемоданы в машину, Иоганн следует за ними, не поблагодарив и не попрощавшись ни с мамой, ни с Гретой, ни с Хельгой, ни с бабушкой. Потом мисс Мулик подходит к нам и пытается убедить маму отпустить меня. Ее голос звучит твердо, но не грубо, и я чувствую облегчение, потому что уже начала задыхаться.

Когда за нами закрывается дверь, мама издает долгий пронзительный крик, эхом отражающийся от стен коридора. Любопытные соседи приоткрывают двери, чтобы посмотреть, а госпожа Веберн даже выходит на крыльцо. Она стоит, сложив руки на груди, и как будто пытается испепелить мисс Мулик взглядом, но та, глядя прямо перед собой, как балерина, шепчет мне: «Держись, Клара».

Мужчины сидят впереди, а мы втроем — на заднем сиденье. Я зажата между Янеком и мисс Мулик, и мне кажется, что мы никогда не приедем. Погода в этот августовский день стоит очень жаркая и влажная, и я ужасно потею. Дедушка говорил, что потение — это система охлаждения человеческого тела, пот вырабатывается железами, расположенными ниже лба, под мышками и где-то еще — не помню где; пот испаряется, тебе становится прохладней, но сегодня мой пот не испаряется, а просто стекает по телу — и все тут. Никто не произносит ни слова, но я вижу, что Янек снова сжал зубы. Я закрываю глаза и притворяюсь спящей, а сама подглядываю через ресницы за мисс Мулик. К моему удивлению, она плачет, и я не понимаю: ей-тоиз-за чего расстраиваться? Наверное, в этот момент повод для слез есть у каждого, даже у американцев. Наконец я и правда засыпаю, положив голову на плечо Иоганна.

Меня высаживают перед домом, я поднимаюсь по ступенькам крыльца и звоню в звонок, но дверь не заперта, и я вхожу, дрожа от нетерпения, пересекаю коридор и попадаю в большую ярко освещенную комнату. На другом ее конце, спиной ко мне, стоит женщина. Наконец-то! Наконец-то! — говорю я себе. Наконец-то я нашла мою настоящую мать! «Мама… — зову я, но она не отвечает, даже не оборачивается, и тогда я подхожу ближе, трогаю ее за руку и повторяю: — Мама…» — а она оказывается каменной.

Проснувшись, я понимаю, что наступила ночь и мы приехали. Голова у меня тяжелая, хочется писать.

Пока мы вылезаем из машины, Янек шепчет мне на ухо:

— Я видел монахинь, хорошего от них не жди, так что я тут надолго не задержусь.

— Они были темные? В коричневых платьях?

— Нет, в черно-белых. Но точно немки.

Негр и второй американец куда-то уносят наши чемоданы.

— Какое-то время вы побудете в этом центре, — объясняет мисс Мулик, ведя нас в дом. — Понадобится время, чтобы привести в порядок все документы. Спальня девочек слева, мальчиков — справа, но вы будете встречаться каждый день за едой, во всяком случае, до тех пор, пока мы не найдем для вас семьи.

— Семьи? — восклицает Иоганн. — Вы хотели сказать — нашусемью!

— Да, да, конечно… — Она кивает с рассеянным видом. — Увы, дела не всегда идут так быстро, как нам бы того хотелось. Отнесите вещи и приходите ужинать с остальными. Столовая там.

И она уходит… так поспешно, что мне кажется, будто она снова вот-вот расплачется.

Я не понимаю, что происходит.

В спальне для девочек я вижу на одной из кроватей свой чемодан.

Я пробегаю через дортуар, хватаюсь за чемодан, лихорадочно пытаюсь открыть защелки, пальцы у меня дрожат, и получается не сразу, но крышка наконец откидывается.

Никаких следов Анабеллы. Я переворачиваю вещи вверх дном — все тщетно. Я сворачиваюсь тугим клубком на кровати, прижимаю кулаки к глазам и шепчу сквозь стиснутые зубы: что со мной будет? Во всем мире у меня остался только Янек, но и его скоро отнимут.

Янек говорит, что мы в монастыре, потому-то все здания похожи на церкви: добрые сестры помогают американцам. Меня представляют остальным обитателям центра: здесь живут сорок шесть несчастных, замкнувшихся в себе детей — семнадцать девочек и двадцать девять мальчиков в возрасте от четырех до четырнадцати лет, но они мне неинтересны. Никто не хочет тут оставаться, это ненастоящее место, пересадочная станция между прошлым и будущим. Все мы только и делаем, что думаем о прошлом — я мечтаю, чтобы вернулась прежняя жизнь с часами на колокольне, маленькими ветряными мельницами, церковью, каруселью, шкатулкой для драгоценностей, пианино, дрезденскими почтовыми открытками, ведь будущее — это один огромный знак вопроса.

— Как мисс Мулик узнала про мою родинку?

— Наверное, где-нибудь есть твое досье. Она взяла и заглянула.

— Но что это значит?

— Я не знаю.

Начинается новая скучная жизнь, один бесконечный день тянется за другим.

По утрам, убрав постели и сделав зарядку, мы отправляемся на пешую прогулку по окрестностям. После обеда нас делят на маленькие группы, и мы идем на урок. Я ужасно скучаю, потому что другие девочки даже не умеют читать и мне приходится все начинать с нуля. Я хотела бы помечтать, чтобы отвлечься, но не знаю о чем. Любое направление мыслей заводит в тупик, ведь я не та, кем себя считала, и не знаю, кто я. После урока чтения я вместе с двумя девочками иду заниматься английским. Учителя зовут мистер Уайт [5] , и это смешно, потому что он чернокожий. Мистер Уайт — американский негр, кожа у него шоколадного цвета — повсюду, кроме ладоней и губ, они коричневато-розовые или розовато-бежевые. Он учит нас произносить «mummy»и «daddy», «please»и «thank you», «what a nice day»и «I am your daughter»и говорит, что у меня отличный слух и замечательное произношение.

— Тебя тоже учат английскому?

— Нет.

— А меня почему учат?

— Не знаю, сестричка.

Янек теперь зовет меня сестричкой, потому что просто не знает, как еще ко мне обращаться. Может, мисс Мулик была права насчет «Клары»?

Наступает мой седьмой день рождения, но я об этом даже не вспоминаю.

По ночам, в постели, мое собственное тело составляет мне компанию. Я считаю и пересчитываю пальцы, пытаясь повторить фокус, которому меня научил дедушка (у него получалось не десять, а одиннадцать пальцев), но задурить голову самой себе непросто. Еще я ковыряю в носу — это одна из тех вещей, которыми можно заниматься, когда тебя никто не видит. Я выковыриваю грязь из пупка, обследую заветную горячую щелку, а потом нюхаю и облизываю пальцы. Иногда я пытаюсь вылизать себя повсюду, как делает кошка, когда умывает котят, но не везде могу достать языком. Я выворачиваю нижнюю губу и сразу вспоминаю, как дедушка говорил, когда я дулась: «На сердитых воду возят. Крис тина!» А еще у него была смешная до колик шутка. Он спрашивал: «Можете высунуть язык и дотронуться до носа?» Мы с дедушкой смеялись до слез, глядя, как они скашивают глаза, тщетно пытаясь достать до носа языком, а потом он говорил: «Смотрите, как это легко!» — высовывал кончик языка и дотрагивался до носа указательным пальцем.

Я глажу пальцем родинку и вполголоса напеваю под одеялом: раз в неделю я мысленно пою все песни моего репертуара со словами, чтобы не забыть ни одной, бесшумно пою часами, другие девочки вздыхают и сопят, и мне это мешает, когда все песни исполнены, я начинаю повторять таблицу умножения, а потом называю буквы алфавита с конца, все быстрее с каждым разом, и через несколько недель скорость произнесения «туда» сравнивается со скоростью произнесения «обратно», и не важно, что я не знаю, для чего в один прекрасный день может пригодиться эта «доблесть».