Чтение онлайн

— Елки-палки! — Лузянин озабоченно чешет затылок.

Напротив него сидит дед Печенов. Он один из немногих старичков, кто не захотел хлопотать себе пенсию. Дед не спеша извлекает табакерку, захватывает щепотку зелья и говорит:

— Были елки — остались палки… Да-а… — И, не договорив, трясет головой: — Чих-чих…

Одна опора осталась у председателя: Бирдюк и его бригада. Большинство доярок пожилые женщины. Принесли справки от врача — и до свиданья! Пришлось перевести их на другую работу. Выход один, решил Лузянин: надо налаживать «елочку». Агрегат был, еще год назад купили. И работал немного. Но из-за неполадок его забросили, так и не освоив как следует.

Лузянин посадил в санки Бирдюка — и на ферму. Целую неделю Бирдюк дневал и ночевал в коровнике, пока не наладил доильную машину. Зимой корма подвозить надо. А возчиков мало. Опять председатель к Бирдюку на поклон идет.

Бирдюк подумал-подумал, трактор для подвозки кормов приспособил. Как захватит «ДТ» тросом целую скирду, так и тянет до самой фермы. Даже шапка снега сверху не свалится.

Всю зиму, почитай, только одни механизаторы и работали. Бороны, тракторы, сеялки чинят, семена со станции возят и сортируют, навоз с ферм вывозят.

Лузянин от Бирдюка ни на шаг. Часу без него прожить не может.

Но беда в том, что и Бирдюк не все может…

Сижу однажды, проверяю тетради: вдруг вбегает Марья, сестра моя, что на ферме дояркой работает, и, не поздоровавшись даже, кричит с порога:

— Андрюша, скорей беги на ферму! Мотор перестал воду качать. Бирдюк сказал, чтоб тебя позвали…

Я шубейку набросил на плечи и бегу в коровник. Прибегаю, а мотор уже отключили и отправили в кузню. Я — туда. Захожу в бирдюковскую мастерскую, а там полный консилиум собрался. Мотор стоит на верстаке; кожух с него снят, щётки отделены, якорь вынут; его держит в руках Бирдюк и что-то разглядывает. Слева от Бирдюка — Евгений Иванович, зоотехник, справа — сам Лузянин.

— Что стряслось, Яков Никитич? — спросил я.

— Загвоздка в обмотке. Перегорела небось. А как отыскать обрыв, не придумаю.

Я сказал, как можно отыскать обрыв в обмотке якоря. Бирдюку долго растолковывать не надо — он с полуслова все понял. Тотчас же появился аккумулятор, переносная лампочка со щупом, и мы принялись за дело. Кропотливое это занятие, но ничего другого не оставалось. Запасного мотора нет; везти на ремонт в межрайонные мастерские — значит, ферма более недели будет без воды.

Решили сами исправить повреждение. Мы проверяли обмотку виток за витком. Я держал аккумулятор, а Бирдюк прощупывал провода, спрятанные между медными пластинами. Если в проводе не было обрыва, то в руках у Якова Никитича зажигалась лампочка.

Евгений Иванович протирал тряпкой кожух и щетки. Лишь один Лузянин сидел без дела. Он подсел к угасающему горну и, думая о чем-то своем, помешивал красноватые, с черной окалиной угли концом проволоки.

Я поглядел на Лузянина, потом перевел взгляд на зоотехника, сосредоточенно занятого делом, и как-то очень ясно понял, что сделал Лузянин за короткое время своего председательствования. Я понял, что главное его достоинство как руководителя состоит в том, что он быстро умел найти обрыв в человеческой душе; он умел быстро найти, соединить оборванные концы. И вдруг она начинала светить — погасшая лампочка!

Вот хоть тот же Евгений Иванович. Кем он был при Володяке или при том же Чеколдееве? Зоотехник был при них мальчиком на побегушках. Только и вспоминали о нем, когда требовалась сводка в район: сколько скота в хозяйстве да каков надой? А заведет он разговор о чем-нибудь серьезном, председатели от него руками отмахивались: мол, без твоей науки обойдемся!

Оттого и попивал он.

Лузянину говорили люди, что толку из зоотехника не будет. Но Николай Семенович чужим словам не поверил. Он позвал к себе зоотехника, потолковал с ним, послушал, что тот о деле скажет. Лузянин любил выслушивать людей. Просто талант у него был такой! Сядет напротив собеседника, голову ладонью подопрет и слушает. Не перебьет ни разу, не поправит; лишь изредка, будто ослышался, спросит: «А?» — и тут же: «Так, далее…» И будто дел у него нет иных. К телефону его позовут, а он: «Потом, потом! Объясните, что я занят…» Обедать пора — так он и обедать не уйдет до тех пор, пока человек все ему не выложит.

Послушал Лузянин Евгения Ивановича: толковый специалист, правильные вещи предлагает. А зоотехник вот о чем говорил. Он говорил, что пора покончить с текучкой. Что надо работать с перспективой. Отобрать лучших коров, выделить их в отдельную группу и из поколения в поколение улучшать стадо. Для этого необходимо ввести искусственное осеменение, строгий рацион в питании.

— Хорошо, — сказал Лузянин. — Так и делайте. В чем нужна будет помощь, заходите ко мне в любой час дня и ночи.

С этого дня будто подменили Евгения Ивановича! Пить он совсем бросил. Некогда стало. Не хватало времени, чтоб управиться с делами на ферме. Всю зиму он с пунктом осеменения бился: отгородил себе комнатку в новом коровнике, побелил ее; раз пять ездил в город за микроскопом и другим оборудованием. И такое доверие Лузянин зоотехнику оказывал, что никто и ничего без согласия Евгения Ивановича на ферме сделать не мог.

Придут к Лузянину доярки:

— Николай Семеныч, отел скоро. Надо бы поддержать коров. Можа, откроем ямы со свеклой?

— А вы чего ко мне с этим? — скажет в ответ Лузянин. — У вас на ферме зоотехник есть. С ним такие дела решайте.

Такое доверие не то что радовало, а просто воодушевляло Евгения Ивановича. Встретив меня, он расскажет обо всех своих делах и непременно вздохнет с огорчением:

— Как жаль, что Алексей Иванович не дожил! Вот он-то бы развернулся теперь!

— Да, — скажу я и вспомню не только об агрономе, но и об отце своем, Василии Андреевиче. Уж он-то наверняка пришелся бы по душе Лузянину. Они, как мне кажется, из одного теста слеплены… Была у них лишь одна разница: отец без огня горел, а Лузянин, горя сам, умел еще зажигать и других людей…

— Горит? — перебил мои размышления Бирдюк.

— Горит.

— Так, далее…

Но Лузянин умел подбирать ключик не только к одному отдельному человеку, но и к любой государственной организации. Иной председатель или директор, чтобы достать сотню листов шиферу, гору бумаг испишет — туда и сюда, во всякие рай и обл… А наш председатель бумаг не любил писать.

И слов лишних не говорил, и бумаг плаксивых не писал, а дело делал.

Если я расскажу вам, как он наших шефов-железнодорожников уговорил, чтобы они нам водопровод помогли сделать, то вы не удивитесь. На то они и шефы, чтобы помогать!

Однако помощь помощи рознь. Три километра стальных труб — это не какая-нибудь сотня кирпича!

Станция наша с Липяговки воду берет. Издавна так было. У Подвысокого сделана запруда; возле нее, в тени ракит, красное кирпичное здание — насосная. И день и ночь дымок из трубы насосной: пых-пах! — пыхтит движок. Движок насос вертит; тот воду из запруды забирает, по трубам на станцию гонит. Там, на станции, водопроводная башня. Из высокой башни вода самотеком бежит в колонки: и в те, из которых люди пьют, и в те, из которых в тендер паровозы воду набирают.