Чтение онлайн

Сергей вышел на просторное крыльцо Первого гуманитарного корпуса, повертел головой в расчете увидеть Тому Шмакову, но счастливый момент был упущен, и новоиспеченный выпускник, вместо того чтобы привычно двинуть к метро, побрел в сторону смотровой площадки. Яблони стояли не шелохнувшись, боясь растрясти шубы белых цветов. То тут, то здесь раздавалось жужжание перелетающих шмелей, ошалевших на июньском пиру. По нежной зелени травы важно расхаживали маленькие пестрые дрозды, а на спортплощадке по-прежнему раздавались праздничные голоса игроков и холостые удары мяча.

Тагерт, невысокий, коренастый, с круглыми щеками и молодецкими усами, подумал даже, не присоединиться ли к играющим. Но на нем единственный пристойный костюм, надетый по случаю защиты, начищенные башмаки, в которых безбожно жарко, и он с сожалением зашагал дальше. На смотровой торговали мороженым, сладкой ватой, значками и медными браслетами, проезжали, перебивая друг друга, разные музыки из открытых окон автомобилей. За головами туристов Тагерт увидел локоть сияющей реки и решил спуститься по склонам Воробьевых гор на набережную.

«А мог бы сидеть в баре с Томой Шмаковой, перебрасываться цитатами все более смелыми, потом взять за руку…» Нет, не мог он сидеть ни в каком баре – в кармане елозили жалкие медяки, а в июле стипендии не будет вовсе. Срочно, срочно искать работу! От растущего беспокойства он почти бежал по дорожкам, мосткам, тропинкам, по воспоминаниям сегодняшней защиты и опомнился только тогда, когда деревья отпрыгнули за спину, открыв набережную, речную гладь, два расходящихся в противоположные стороны трамвайчика. Он почувствовал запах речной воды – счастливый, обещающий дорогу и близкие перемены.

В Институте философии не бывает вакансий, сказал Сучков и усмехнулся в византийскую бороду. Прибавил: «Рад видеть вас в добром здравии». Как будто сообщил хорошие новости, которых Тагерт не оценил. Не нашлось места и в Институте истории, и в Историческом музее, и в Институте русского языка. Сегодня не нашлось – завтра найдется. Так, и только так, стоило воспринимать происходящее. Но Тагерт не мог ждать.

Лето дымилось тополиным пухом, падало косыми дождями, плавило солнцами пыльный асфальт. Знакомые разъехались кто в Крым, кто на дачу, кто на Иссык-Куль. От денег, которые Тагерт одолжил у своего приятеля Гоши Полдина, оставалось рублей сорок. Он решил, что насчет места не стоит слишком привередничать. Пару дней назад он направился в Ленинскую библиотеку, где, по слухам, требовался сотрудник в Фонд редких книг. Проходя через тенистый дворик и поглядывая на цветочные клумбы, Тагерт заставлял себя вообразить, что скоро эта дорога станет каждодневной, как и ряды крючков в гардеробе, как снулая торжественная лестница, как шахматные полы и застекленные витрины.

Он долго ждал у дверей кабинета, пока наконец его не пригласили внутрь. За столом сидела хрупкая дама, кутающаяся, несмотря на августовскую духоту, в белый пуховый платок. Дама разговаривала вежливым, еле слышным голосом, спрашивала о работе в архивах, об истории книги. Тагерт не бывал в архивах, в голове, как перед экзаменом, мелькали зачем-то Моисеевы скрижали, палимпсесты и станок Гуттенберга. Он может заверить библиотеку, что его интерес и усердие помогут быстро восполнить все бреши в книжной науке. Дама одобрительно покачивала головой, просила оставить номер телефона и обещала в ближайшее время сообщить о решении. Выходя обратно в несчастливое лето, Тагерт уже понимал, что никакого звонка не случится.

Есть ли запах у неудачи? Может она неуловимо изменять походку, голос, манеру говорить? Так или иначе, Тагерт убедился, что после четырех безуспешных попыток пятая и шестая будут равно безуспешными. Само снижение требований, самая потеря гордости и веры шептали работодателям: постой, присмотрись, он не тот, кто тебе нужен. И шевельнулась уж мыслишка: а не вернуться ли в Липецк? Там родители лежат на Евдокиевском кладбище, там его бывшая школа, там можно устроиться в пединститут, с красным дипломом МГУ его непременно возьмут, должны взять. Нет, нельзя в Липецк – дома больше нет, родители на Евдокиевском кладбище, и что делать в городе, с которым простился навсегда?

А на Преображение приключилось… как сказать? Чудо? Ну не чудо. Нечто. Идет Тагерт из издательства «Художественная литература», где нужен редактор, но, очевидно, какой угодно, только не такой. Тащится, как во сне, куда глаза глядят, а со стороны Бауманского сада ему навстречу тенью выплывает то ли священник, то ли монах. Ну а Тагерту что? Шагает, уставился в свои мысли, точно в омут. Поравнялись с черной рясой, и вдруг священник окликает его:

– Сережа? Тагерт? Вы ли это? Страшно рад видеть!

Тагерт поднимает взгляд, здоровается отчужденно: как разговаривать со святым человеком, не понимает. У чернорясника знакомые глаза и улыбка, но… кто же это?

– Не признали? – довольный, смеется тот. – Неужто не помните Георгия Чистова? Двумя годами раньше вас университет кончал. У Волкова на семинаре – ну, вспомнили?

– Егор? Конечно, помню. Как вот только к вам теперь обращаться?

– Да хоть как. Можно и как раньше. Что это вы какой-то… э-э-э… задумчивый? Стихи сочинять изволите? Что ж, дело молодое, как говорится.

Тагерт подумал, что Егор, надев рясу, возомнил себя старцем: «Дело молодое. Тебе-то самому на два года больше, чем мне». А еще вспомнился тот случай. Не случай, так – пустяк. Как-то филологи-классики собрались компанией к латинисту Николаю Федоровичу – поздравить с юбилеем. На дворе апрель, а в Москве холодрыга, народ явился в куртках, в пальто. У Егора тогда оказался шарф, повязанный поверх пальто по-итальянски – щегольским небрежным узлом. Сам ли он так завязал или жена помогала, Тагерт не знал. Но не удержался и сказал, что с этим шарфом Егор – вылитый Роберто Бениньи. Глупость! Егор тогда страшно смутился, покраснел, а Тагерт почувствовал, что ехидничать не следовало, не такой Чистов человек. Облачившись в рясу, Егор, похоже, навсегда избавился от насмешек – и не только по поводу одежды.

– Сережа, может, вы поспособствуете? – произнес Егор, он же отец Георгий. – Есть такой институт – ОЗФЮИ. Это на Большой Почтовой, можно от Бауманской дойти, совсем недалеко, я как раз оттуда, потом в Елоховскую…

– Как это расшифровывается ОЗФЮИ? «И» – институт, это понятно.

– Общесоюзный заочный финансово-юридический институт. Заочный, заштатный… Нет, чепуха. Там открывается дневное отделение, они ищут латиниста, с ног сбились. Наши классики носы воротят – «фу, юристы, маленький курс, скука». Ну да, курс небольшой, но там латиниста на руках будут носить и зарплата неплохая. У меня там соседка работает на кафедре, умоляла помочь. Вы не знаете ли кого-то, кто взялся бы за такую работу? Можно историка или философа, лишь бы латынь в дипломе числилась.