Листопад
Шрифт:
Голод поднял с лежки старого лося. Он вышел из еловой крепи, выбрался на дорогу и потянул носом. Пахло дымом и еще чем-то таким, что настораживало. Он сделал несколько шагов и снова остановился, прислушиваясь к вою ветра. В это время из-за ствола старой ели выглянул Шевлюгин. Увидев зверя, он вскинул ружье. Выстрел прогремел глухо. Лось вздрогнул, хотел было ринуться в овраг, но тут ноги его подломились, и он рухнул в снег. Рухнул грузно, всей тушей сразу, и из ноздрей его брызнула кровь.
– Что ты наделал?
– дернул за руку отца Костя.
Глаза Шевлюгина хищно блеснули.
– Молод учить меня...
– и, выхватив из-за пояса топор, размахнулся и ударил между рогов лося...
...Костя в думах своих не заметил, как порозовел восток, как высокое небо сперва посветлело, потом окрасилось в вишневый цвет.
По луговине, будто мелкие волны на озере, в рядах лежала трава. Воздух был насыщен запахами чабреца и подсыхающей ромашки. За ивняком Костя увидел сезонников на косьбе. Размахивая косами, они маленькими шажками продвигались к кромке дороги. С их загорелых лиц лил пот. Косы не слушались, скользили по верхам, сшибая макушки, концами вонзались в рыхлую землю.
– Вы пяткой берите, пяткой...
– шутливо посоветовал им Костя.
– Иди ты... Попробовал бы сам...
– огрызнулся один из них. Однако, совета послушался и начал нажимать на пятку. Но ряд у него все равно выходил неровным, клочковатым. На корню оставалась половина помятой травы.
– Ну-ка, пижон, дай мне косу и смотри, как надо...
– подошел к нему Костя.
– Пожалст-а!..
– протянул тот и, отдав косу, отошел в сторонку.
Костя взмахнул раз, другой... Шел он легко и свободно. Коса в его руках так и позванивала. Трава ложилась в упругие ряды.
Жвык, жвык...
– пела коса.
Из кустов выпархивали белобокие трясогузки, садились тут же, неподалеку, на ивняк и, покачиваясь на тонких ивовых ветках, с любопытством посматривали на людей.
– Ну, видел, как надо косить?
– закончив ряд, обернулся Костя, и глаза его внезапно налились злостью. Паренька возле него не оказалось. Развалившись на свежескошенных валках, он, чуть-чуть полуоткрыв рот, крепко спал.
– Ну и работничек!
– Костя бросил на скошенную траву косу.
– Черт с ним, пусть спит. Меньше звона будет, - выходя из-за кустов с саженью в руках, заметил Ковригин.
– Да и осталось здесь на несколько махов. Будем перебираться на другое место.
– И, толкнув парня носком сапога, строго спросил: - Ты сколько классов кончил?
– Ну, десять, а что?
– зевая, ответил тот.
– Давай косу. Я тут сам клинушек добью. А ты возьми вот сажень и подсчитай, сколько вы тут наработали.
Парень почесал затылок и, поморщившись, нехотя заковылял до луговине.
Через полчаса Ковригин подошел к нему:
– Ну, что тут рисуешь?
– Как что? Место неровное. Надо его сначала начертить, потом разбить по частям. Это геометрия, а не просто так себе, махание косой.
– Вот именно, - насмешливо бросил Ковригин.
– Гонору у вас вон с тем дружком - выше вот этой березки. А когда дела коснется - одна пустота...
Косари засмеялись. Парень задиристо поднял голову:
– Мы люди городские. Нам все это ни к чему...
– Ну и ну!..
– сокрушенно покачал головой Ковригин и, обернувшись к Косте, попросил: - Если не торопишься, помоги мне. Пусть этот городской посмотрит, как надо справляться с геометрией.
Костя взял сажень, быстро обошел луговину и тут же, подсчитав на бумаге, назвал цифру.
– Очень хорошо!..
– живо одобрил Ковригин и, обернувшись к сезоннику, заметил: - Вот у кого, городской, считать надо учиться...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
1
Увяла, не успела расцвести ранняя девичья любовь. Увяла так же, как от вешних утренников вянут убитые морозом скороспелые цветы вишен в саду. И теперь все, что совсем еще недавно казалось радостным, - и пение птиц перед раскрытым окном, и росистые румяные зори, и тихий плеск окских волн - стало обыденным и до тошноты тоскливым. И мир словно притих, затаился от предчувствия какой-то неминуемой беды.
По вечерам Наташа выходила на берег реки и одиноко бродила по нему в ожидании Маковеева.
Она порой мысленно пыталась убедить себя: пусть он и не приходит, ведь жила она без него эти годы.
"Но почему все это так случилось?
– спрашивала себя Наташа.
– Почему не послушалась отца, убегала из дому украдкой? Дура я, дура!.."
И все же Наташа продолжала думать о Маковееве. На что-то надеялась.
Домой с работы она возвращалась разбитой. Гасила свой страх воспоминаниями прошлых радостей.
В эти минуты ей особенно хотелось побывать в Дачном лесничестве, где она прожила почти всю свою недолгую жизнь, пройтись по родным, ею протоптанным тропинкам... Особенно ей хотелось увидеть мать. Правда, она не знала ее и не имела представления о ней. У отца не сохранилось даже маленького портрета. Почему?
Но Наташе казалось, что именно в такие минуты ее может понять только мать. Ей бы она рассказала все без утайки. И о том, что она любит Маковеева и в то же время знает, что он недобрый, нехороший человек, незаслуженно обидевший ее отца, в честности которого она никогда не сомневалась, и о том, что любовь к Маковееву не просто любовь - она ждет от него ребенка...
К вечеру Наташа надела свое лучшее, голубое платье и, не сказав отцу, уехала в город. Она решила во что бы то ни стало встретить Маковеева и рассказать ему все: и о своих душевных терзаниях, и о том, что теперь она не одна... И что пора уже решить их общую судьбу. Пусть отец и против ее выбора, но она уже отступить не может.
2
В конторе Маковеева не оказалось. Набравшись смелости, Наташа пошла к нему на дом. Квартира его находилась на окраине города, у самой Оки. С небольшой терраски хорошо были видны утопающие в сизой дымке дали, справа, за песчаным плесом, - гряда соснового леса. У дома, в палисаднике тянулись к окнам увядающие кусты шиповника. Со всех сторон их обрамляли темно-красные шапки георгинов. Крупные, готовые вот-вот распуститься бутоны лениво покачивались от дуновения ветерка.