Чтение онлайн

Лабуд не обращал внимания на это беспрерывное хождение. Но Гордана все видела и понимала. Она знала, что в роте давно считают ее любовницей Лабуда. И сейчас бойцы, как бы желая убедиться в этом лично, заглядывали к ним без всякого дела, просто так, из любопытства. Гордану это сначала раздражало и сердило, но вскоре она махнула на все рукой: пусть думают, что хотят.

— Гордана, закрой, пожалуйста, дверь, я хочу побыть один, — попросил Лабуд. Он стал у окна, бесцельно блуждая взглядом по холмам, которые начинались прямо от школы.

Гордана вопросительно посмотрела на него:

— Мне тоже выйти?

— Зачем? Я не о тебе. Меня раздражает, когда они заходят сюда без всякой нужды.

— Вход сюда никому не запрещен. Люди приходят на перевязку или за какой-нибудь другой помощью. В этом нет ничего странного.

Лабуд резко повернулся к Гордане и сердито посмотрел на нее.

— Это относится далеко не ко всем. Кстати, мне кажется, что ты напрасно расходуешь столько бинтов, — заметил он. — Смотрел я, как ты перевязывала сейчас этого быка. Израсходовала на него целый пакет, а завтра нечем будет настоящего раненого перевязать. Поверь мне, этот мужик нарочно бередит рану, не дает ей заживать. Он рассчитывает на то, что я отпущу его на лечение домой. Воюет всего два месяца, а уже весь в шрамах, словно старый фронтовик. Пуля первым делом дураков выбирает.

— Милан, ну как можно так говорить, побойся бога! Не виноват этот товарищ.

— Значит, по-твоему, я виноват в том, что он подставляет свою глупую башку под немецкие пули? Я его как-то спросил: «О чем ты думаешь в бою?» Знаешь, что он мне ответил? «Посеяла ли жена пшеницу, и не сожгли ли четники мой дом».

Гордана весело рассмеялась.

— Не вижу в его словах ничего плохого. О чем же еще думать простому крестьянину? Тебе это должно быть особенно понятно, так как ты ведь сам из крестьян.

— Ты хочешь сказать, что и я такой же отсталый? — обиделся Лабуд.

— Как ты можешь говорить такое, надо же! — воскликнула Гордана, подходя к Лабуду.

— Или ты хотела бы видеть меня другим?

— Если бы ты был другим, я бы тебя никогда не полюбила. Я знаю, что тебя ничто не может заставить измениться, хотя и не возражала бы, если бы ты немного по-другому относился ко мне.

— А ты попробуй изменить мой характер.

— Не имею желания бороться с силами природы, бесполезно.

— На этот раз ты, пожалуй, ошибаешься, — сказал Лабуд.

Он не мигая смотрел в ее смеющиеся глаза, наслаждаясь их сиянием. Они согревали его, словно солнечные лучи. «Если когда-нибудь, в счастливый час своей жизни, — мысленно обратился он к Гордане, — ты вспомнишь мое имя, пусть оно возродит в твоей памяти грозные годы нашей молодости. Сейчас мы боремся за счастливое будущее и отдаем ему все наши силы. Наше будущее — не пустая мечта, а реальная действительность. Наша жизнь — это борьба, борьба вечная, иногда смертельно опасная. Но, невзирая ни на какие преграды, испытания и искушения, мы должны дойти до цели. Любовь помогает мне в борьбе, и я хотел бы, чтобы через нашу любовь рождалась для людей новая жизнь. Ох как хочется жить! Но знаю также, что нас на каждом шагу подстерегает смерть…»

Лабуд грустно улыбнулся. Гордана смотрела на него с недоумением. Ей все казалось, что она его не понимает и никогда не поймет. Будучи не в силах разобраться в причине его долгого молчания, она прильнула к нему, положила голову ему на плечо. Его куртка была влажной и холодной. Гордана посмотрела ему в глаза. Они были какие-то погасшие.

— Ты насквозь промок, на тебе сухого места нет, — сказала она. — Почему ты совершенно не заботишься о своем здоровье? Сходил бы домой, это же твое родное село. Наверное, не скоро сюда вернемся снова.

— Кроме тебя, у меня никого не осталось больше, — ответил он, вздохнув, — ни дома, ни родных — все пропало. Четники сожгли мой дом.

Гордана, пораженная новостью, замолчала. Они стояли рядом, касаясь друг друга плечами, и смотрели через окно на дорогу, бегущую по холму, по которой сейчас шла колонна беженцев. Люди едва тащились по грязи. За время нахождения роты Лабуда на задании число беженцев в отряде заметно сократилось, но еще оставалось значительным. Смерть подстерегала беженцев на каждом шагу. Лабуд с душевной болью смотрел на их нестройную, рваную колонну. Он знал, что стоит ударить морозам или немцам посильнее навалиться на партизан, как положение беженцев станет катастрофическим.

Колонну беженцев замыкало охранение в составе десятка бойцов. Четверо из них несли раненого и производили впечатление траурной процессии. Колонна еще не успела скрыться за поворотом, как на холме появилась еще одна, правда меньшая по размеру, чем первая, но еще более жалкая.

Так продолжалось до вечера. Группами и группками, отделениями и взводами, а иногда и ротами собирался к месту сбора партизанский отряд. Штаб отряда прибыл после обеда и разместился в каменном здании, которое было окружено траншеей с укрепленными огневыми точками и проволочным заграждением. Этот дом принадлежал раньше местному попу, который с началом восстания уехал в город. Сменивший его новый поп примкнул к четникам и сейчас мотался где-то вместе с ними. Здание постепенно было превращено в опорный пункт. Крестьяне обходили этот дом стороной.

Лабуд нашел комиссара в большой комнате с закопченными стенами, хранившими на себе следы всевозможных лозунгов. Все: и партизаны, и четники, и недичевцы, сменявшие друг друга в селе, — оставляли на стенах этой комнаты память о своем пребывании. Посередине комнаты стоял длинный стол, также весь исписанный и исчерченный. По обе стороны стола находились длинные деревянные скамьи.

Комиссар сидел за столом в наброшенной на плечи шинели, подперев подбородок руками, и, казалось, вчитывался в слова, вырезанные ножом на поверхности стола. Рядом с ним лежали автомат, кожаная сумка и подсумок с двумя гранатами.

— Смерть фашизму! — с порога произнес Лабуд партизанское приветствие и поднял на уровень виска сжатый кулак правой руки.

Комиссар медленно поднял голову, протер кулаками глаза и уставился на Лабуда так, будто его появления живым и здоровым он уже не ожидал.

— Свобода народу! — ответил комиссар, быстро поднялся, вышел из-за стола и крепко обнял Лабуда. — Наконец-то мы опять вместе. Как я рад видеть тебя! Теперь весь наш отряд в сборе.

Лабуд чувствовал себя как человек, который после длительного отсутствия вернулся в отчий дом.