Логово
Шрифт:
Мастера не испугал взгляд начальника службы безопасности. Они давно были не в особо дружеских отношениях — с тех пор, как у Лаборатории появились новые спонсоры и привели своих людей. В том числе и Мастера. Глухая вражда тлела почти год, но до серьезного конфликта пока не дошла. Пока. До позавчерашнего инцидента, в котором, как ни крути, были повинны подчиненные Мастера.
Ничего, думал Мастер, зыркай сколько угодно. Кончается твое время.
Деточкин попытался разрядить тяжелое молчание:
— Может, он того? Ну, сдох, в общем… А кто-нибудь нашел труп-то… Ну и забрал… Чего валятся, правильно?.. К участковому повез, скажем…
Его собеседники не удостоили ответом эту версию. Спецгруппа, прибывшая по срочному вызову вместе с Русланом, в разговоре не участвовала, стояла поодаль.
Потом они двинулись по следу, уходящему от кучи шерсти вверх, к обрыву. След оказался нечетким, высохший песок позволял лишь понять, что здесь кто-то двигался. Обрыв был невысок, наверху — тонкий слой дерна с торчащими корнями. Из-под него порой сползали новые порции песка, более влажного.
На одной такой мини-осыпи четко отпечаталась отнюдь не лапа — босая человеческая нога.
Он остановился резко, едва затормозив на краю обрыва. Это была река.
Отсюда, с высокого берега, открывался шикарный вид — человек не обратил на него внимания. Он высматривал главное. И не видел ничего — ни жилья, ни моста, ни пристани или причала… Лес на этом берегу, лес на том — низком, болотистом. Источником механического звука был старый, в потеках ржавчины, буксир, тащивший по реке баржу-лесовоз. До буксира было меньше километра, и он приближался.
Человек с трудом удержался от того, чтобы закричать, замахать руками, привлекая к себе внимание… Подумал, что никто не станет приставать с груженой баржей, увидев на берегу орущего нудиста, — почему-то в этом сомнений не возникало.
Придется нлыть.
Человек потер лоб, пытаясь вспомнить, входит ли искусство плавания в число его умений. Не вспомнил ничего и стал спускаться, почти скатываться с обрыва…
Солнце клонилось к закату, когда человек услышал слабый звук.
Лес был полон звуками, негромкими, порой непонятными, но этот оказался особенным. Механическим. Далеко впереди работало что-то, созданное людскими руками.
Он посмотрел на ручей. Русло уходило в сторону от направления, в котором слышался звук. Лощина за минувшие часы и километры стала шире и глубже, превратилась в огромный овраг с крутыми склонами. Человек, не раздумывая, расстался со своим журчащим проводником. Поспешил, позабыв про голод, головную боль и усталость — туда, откуда доносилось слабое тарахтение.
Деревья впереди расступались, редели. Лес кончался. Звук усиливался, слегка смещаясь. Шоссе? Поле с работающим трактором? Неважно. Он нашел, что искал — людей. Человек перешел на быстрый бег.
Глава 4
Гольцов матерился и драил палубу — причем первое делал гораздо энергичнее, чем второе. И виртуознее — замысловато-физиологичные, лексические конструкции изящно вплетали в себя Северо-Западное речное пароходство вообще и буксир БР-58 в частности; и романтику дальних странствий, на которую Гольцов так дешево купился; и утопленный поутру дюралевый багор, который Дергач пригрозил вычесть из невеликого гольцовского жалованья. Швабре, постоянно слетавшей с ручки, тоже порядком доставалось.
Большие и малые боцманские загибы, разносившиеся над палубой, отличались литературно-правильным построением фраз — Петя Гольцов перешел на третий курс литфака. Идя по стопам Джека Лондона, он трудоустроился на лето в речное пароходство — дабы познать жизнь и набраться впечатлений для будущих шедевров изящной словесности.
К концу третьего рейса Гольцов пришел к выводу, что ему гораздо ближе творческая манера Жюля Верна, как известно, описывавшего романтику далеких морей, не покидая уютного кабинета. Жизнь проплывала мимо, пока Петя приводил дряхлое суденышко в надлежащий вид — и познаваться как-то не спешила…
Потоки воды катились по наклонной палубе к низко сидящей корме буксира. Гольцов двигался за ними. Дело шло к концу.
Он отложил швабру, подхватил ведро, привязанное к веревке, замахнулся — действия сопровождались лихо закрученной тирадой, апогей которой должен был совпасть с вы-плескиванием воды за борт.
Над фальшбортом показалась рука — перед самым носом Гольцова.
Пальцы вцепились в нагретый солнцем металл. Изумленный Петька не успел сдержать богатырский замах — и щедрая порция грязной воды угодила в голову подтянувшемуся над фальшбортом человеку. Человек замотал головой, зафыркал, как кот, и перевалился на палубу.
Ведро звякнуло о деревянное покрытие. Гольцов открыл рот — и закрыл, ничего не произнеся. Онемел он не от страха, скорей от удивления.
Человек — рослый мужчина, с неестественно белой для летнего времени кожей, — протирал глаза и тоже молчал. Пауза затягивалась.
Сцена приобретала сюрреалистичный оттенок, усиливаемый тем, что незваный гость был совершенно голый. На нем не было не только плавок, но и не единого волоска на голове и теле — отсутствовали даже брови и ресницы.
Наконец, дар речи вернулся к Пете. И он постарался, чтобы речь эта оказалась достойна будущего писателя.
— Рад приветствовать вас на борту нашего скромного судна, — любезно сказал Гольцов, изобразив ручкой швабры некий приветственный артикул. — Простите, вы русалка мужского пола? Так сказать, Хомо Ихтиандрус? Или жертва кораблекрушения?
Мужчина молчал. Гольцов не знал, что сказать еще.
— Отскичь, Петруха! — услышал он. Не от гостя — из-за спины
Обернулся, увидел — моторист Зворыкин выскочил, лицо перекошено, в руках обшарпанная «тулка», ствол нацелен в живот ему, Петьке.