Лорелея
Шрифт:
— Неужели тебе нравилась жизнь в этой золотой клетке? Фогель… ты не хотела улететь на свободу?
— Ты не понимаешь! — гневно произнесла вампирша и подняла к нему свое красивое личико, перекошенное злобой. — Я хотела жить, жить по-настоящему, наслаждаться жизнью!
— Быть любовницей этого аристократа? Отдавать себя за деньги?
— За любовь!
— Мицци, ты правда любила его? — Артур покачал головой и поморщился так, будто не верил в ее честные помыслы. То ли она была слишком корыстна, то ли слишком глупа. — Ты говоришь о свадьбе, о замках, о нарядах. Все это было твоим стремлением, но при чем здесь любовь?
— Как ты можешь так говорить!.. — она несильно отпихнула Артура и обиженно отодвинулась от него.
— Хорошо, извини, — легко согласился он. — Пусть будет так, как ты хочешь. Но что же дальше? Расскажи эту сказку до конца. Была ли свадьба?
— Свадьба была. И было красивое платье, и были гости, и была музыка. Была прекрасная невеста, красотой своей затмевавшая солнце. Но меня там не было. Однажды он в очередной раз покинул замок, сообщив, что отправляется по делам в Кельн. Я всегда мечтала там побывать и упрашивала взять меня с собой, но он необычно резко отказал.
«Я буду ждать», — пообещала я, нежно поцеловав его.
Я стояла на балконе и смотрела на дорогу, по которой удалялась карета. Неприятное чувство пришло ко мне в тот самый момент, и больше уже не покидало. Я неприкаянно ходила по коридорам и галереям замка, которые казались мне чужими, пустыми и холодными. Слуги обходили меня стороной, не обращали внимания, да и кто я была для них?.. Одна из них, которая была приставлена мне в горничные и выполняла свою работу с явным неудовольствием, зашла как-то вечером ко мне, когда я сидела перед зеркалом и задумчиво расчесывала волосы.
«Знает ли фрейлейн, куда отправился наш господин?» — спросила она с показным равнодушием.
«Да», — гордо подняв голову, произнесла я.
«Ах, моя дорогая фрейлейн, но вы не знаете, зачем, — она скорбно покачала головой, а я лишь больше обозлилась, мои нервы и без того были на пределе. — Он вернется из Кельна со своей прекрасной невестой, шлезвигской герцогиней, и скоро свадебные колокола заиграют в их честь».
«Как ты смеешь такое говорить!» — воскликнула я гневно и метнула в служанку гребень, который, не попав в нее, разбился о каменный пол.
Я была готова вцепиться ей в волосы, накричать, ударить, но в глубине души ожили самые страшные сомнения.
«Шла бы ты домой, Мицци, — она говорила уже другим, более мягким и спокойным голосом, не как с госпожой, но как с девушкой много младше ее самой. — До добра это не доведет, он вышвырнет тебя отсюда, как только приедет. Или скорее — прикажет кому-нибудь из здешней прислуги сделать это раньше, чтобы не смущать красавицу-герцогиню».
Я ей не поверила.
Я пыталась ей не поверить.
Я хотела убедить себя, что не верю.
Я боялась.
А через два дня пришло письмо.
«Предупреждала же я тебя, Мицци, — служанка внимательно смотрела, как я собираю вещи, и следила за тем, чтобы среди немногих моих пожитков не оказалось что-нибудь из господских фамильных драгоценностей. — Загордилась, а надобно таким как ты свое место знать. Вот и возвращайся в свою деревню, все одно лучше будет».
Я вернулась, но двери родного дома были закрыты передо мной. Папа… Он не кричал на меня, но спокойным, холодным голосом говорил в лицо жестокие слова, сказал, что честь и доброе имя его семьи запятнано навсегда. Я плакала не только от обиды и горечи, но и от осознания того, что его слова — правда.
«Не возвращайся сюда больше!»
И я не вернулась. Я больше никогда не видела родителей. Простили ли они меня?
Простили?.. — тихо повторяла вампирша.
— Простили, — прошептал Артур.
— Сейчас я думаю, что все могло бы быть по-другому. Я могла вымолить прощение, а они — я знаю, они любили меня! Папа мог сердиться, мог негодовать, мог обижаться, но разве он выгнал бы меня на улицу? Но судьба распорядилась по-другому.
Я вскинула голову и сказала, что, раз меня не желают здесь больше видеть, я не вернусь никогда, а мой дом перестал быть мне домом. Я со злостью хлопнула дверью и бросилась бежать прочь по знакомым улицам, мимо знакомых людей, к знакомому Рейну.
Было уже темно. Синие бурлящие воды отливали серебристым блеском в свете луны, водная гладь казалась такой тихой, такой обманчиво спокойной… Я стояла на той самой скале, где мы с ним вдвоем когда-то говорили друг другу нежные слова и шептали дерзкие признания, и надо мной высился замок, принцессой в котором я так и не стала. Знаешь, глупая мысль, но я подумала, что понять меня смог бы только Рейн. Недаром он чтился издавна как бог — древний, могучий, мудрый, эдакий седовласый старик, грозный и величественный. Рейн видел меня на протяжении всей моей недолгой жизни, он знал меня лучше, чем я сама. Моя жизнь прошла близь Рейна, и умереть мне предстояло здесь. Не лучше ли это сделать, глядя в лицо речного бога? Он принял бы меня в свои объятья…
— Как красиво и трогательно. Покончить жизнь самоубийством, это ведь так просто. Что, неужели лучший выход?
— Ты говоришь, как он.
— Кто? Твой этот возлюбленный?
— Ты ревнуешь?
— Что за вздор! Но мы остановились на том, что ты смотришь на Рейн со своей скалы и собираешься прыгнуть, так? Как я вижу, тебе это не удалось.
— «Не слишком ли это просто», так ты сказал? Эти слова я и услышала в тот самый момент, когда уже, закрыв глаза, представляла себя летящей вниз, свободной, как птица.
«Что?» — я обернулась, ища глазами говорящего, но кругом была только темнота.
«Ты можешь прыгнуть со скалы, это несложно. Но ты не из тех, кто так легко сдается, разве нет, Мицци Фогель?»
«Вы знаете меня? Кто вы?» — мне стало страшно. Мысли о полете, о Рейне и смерти на время меня покинули, зато чувство самосохранения вернулось, и я попятилась назад, продолжая всматриваться во тьму.
Он появился как будто из тумана — сначала явившийся из ниоткуда белый пар окутал скалу, а затем рассеялся, и вот передо мной уже стоял мужчина. Я думала, что узнаю его, раз он назвал меня по имени, но его лицо казалось мне совершенно незнакомым.