Ложь
Шрифт:
Лили охнула.
Доктор Чилкотт пожал капитану руку и, решительно нахлобучив на голову свой гомбург, зашагал по дощатой дорожке следом за носилками. Я чувствовала острую обиду за Лили. И еще больше — за Мег. В общем-то правильно: для нее это было совершенно излишне. Одной смерти и так вполне достаточно.
53. Сорок с лишним лет назад я стояла в другом месте, при свете других огней, глядя, как они склоняются над другим телом — распростертым под дождем, — тычут его ногами, пинают, будто ненужную вещь. Нас и тогда держали на расстоянии, только не силами полицейских, а прожекторами и проволокой.
«Что он здесь делал?» — спросил кто-то.
«Хотел увидеть жену».
«И они его застрелили? За это?»
«Да. За это…»
От муссонных дождей знойный воздух был густо насыщен испарениями.
«Что ж… он наверняка знал, чем рискует…»
«Верно. Но кто бы мог подумать, что это вправду случится?»
Они перевернули тело. Подталкивая ногами и штыками. Мертв. Безусловно мертв. Я хорошо помню запрокинутое лицо в луче прожектора, вытянутые над головой руки, скрещенные щиколотки — он словно прилег на солнце позагорать и уснул, но в любую минуту — вот сейчас, сейчас! — откроет глаза и рассмеется, потому что идет дождь и одежда, того гляди, промокнет насквозь…
И кто-то — один из нас, интернированных, а не из них, японцев, — проговорил: «Н-да, если он не хотел быть убитым, ему не стоило приходить сюда».
«Помолчите, пожалуйста, — сказал другой голос. — Тут его дочь…»
Тут его дочь.Дочь — это я. Так умер мой отец. Между двумя лагерными зонами — мужской и женской. В Бандунге. На Яве. В 1943 году. В моей тюрьме.
Отзвуки этой сцены и новая сцена, только что разыгравшаяся на пляже гостиницы «Аврора-сэндс», переплелись в моем мозгу, когда я вечером шла прочь вместе с Мег, Лили и Лоренсом. Я чуть ли не ожидала, что, глянув по сторонам, воочию увижу на лужайках ограждение лагерной зоны. Какое счастье, что ничего такого нет.
Какое счастье. И какое заблуждение.
54. Напоследок еще несколько слов о покойнике на берегу.
Глаза Колдера — широко открытые — смотрели на айсберг.
«Помоги, — словно бы просил он. — Помоги мне».
Но айсберги неумолимо жестоки. Это убийцы, глухие и безмолвные. И холодные.
Колдер Маддокс понял бы все это.
Насколько я могу судить.
55. Как ни старайся, а у времени свои планы, оно идет своей дорогой. Я за ним не поспеваю. Отстаю — и уже совершенно не ориентируюсь в развитии этой истории. События множились, и моя попытка изо дня в день их записывать оказалась и физически, и интеллектуально неосуществимой. Я очень боюсь, что, преступив границы, не совладаю с последствиями. Но извиняться не стану. Когда у меня теснит грудь и болят плечи, я должна встать и стряхнуть неприятные ощущения — назвать их, как говорится, поименно и отмести; убедить себя, что умирать я не собираюсь.
(Однажды я несомненно рухну, не договорив этих слов. Интересно, когда? Где? Может ли человек пасть к собственным ногам?)
Я попробую идти в ногу с событиями и соблюдать порядок, хотя уже здорово отстала: то, о чем я сейчас расскажу, происходило третьего дня.
56. Холл в «АС» обставлен плетеной мебелью. Со стороны океана двери выходят на защищенную москитной сеткой террасу. В одну стену встроен большой камин. На длинных узких столах — журналы, пепельницы, лампы и пышные букеты полевых цветов в кувшинах и китайских вазах. Кувшины сохранились еще с тех пор, когда в гостинице не было водопровода, а китайские вазы — две бронзовые, остальные же фарфоровые — привез сюда кто-то из родичей Куинна Уэллса, в незапамятные времена служивший миссионером в Пекине. Несколько цветочных композиций составлены мною.
Выдержан холл если и не в подчеркнуто морском стиле, то все же преимущественно в бело-голубых тонах. Оранжевые и желтые вкрапления соединены с другими оттенками голубого — посветлее и потемнее голубых стен. Подушки на креслах и диванах пухлые, податливые, не чета всякой там поролоновой дребедени, и на поясницу кирпичом не давят. Ламп много — высокие, простые по дизайну, с плоеными абажурами. Сосновые полы застланы травяными циновками. Мебель расставлена вполне продуманно. Правда, без излишней чопорности. Только одно-единственное место здесь неприкосновенно. Горе глупышке, воображающей, что можно сунуться в тот угол, где восседает Стоунхендж. В силу давней традиции все сосредоточенные там удобства — кресла, диваны, подушки — доступны лишь аккредитованным членам сего почтенного кружка.
Подлинный Стоунхендж — тот, что в Англии, на Солсберийской равнине, — сооружение предположительно неолитическое, а может, возникшее в раннем бронзовом веке. Указывают и более точную дату — я вычитала ее в одной из книг гостиничной библиотеки, — 1680 год до Р.Х. Ныне это весьма впечатляющие развалины, а изначально, сразу после постройки, Стоунхендж являл собою (я цитирую) «два концентрических круга каменных столбов». Внутри этих кругов располагались два ряда камней поменьше и центральный монолит из холодного голубоватого мрамора, известный под названием жертвенник.
Наш мраморный монолит — Арабелла Барри.
57. В этом-то холле Мег, Лили, Лоренс и я, вернувшись после пляжных мытарств в гостиницу, сразу попали в центр всеобщего внимания. Снаружи уже стемнело, и, когда мы вошли, многолюдный холл показался нам морем слепящего света.
Секунд тридцать, не меньше, царила мертвая тишина.
Лоренс, понятно, по-прежнему был в своих страховидных плавках, футболке, кроссовках и моей кофте, а Лили — все в той же широченной хламиде, вдобавок они с Мег несли в охапке Колдерово наследство — бинокль, полотенца, книги, которые он якобы читал, пляжные туфли и зловонную аптечку. Сама я тащила кофр с фотопринадлежностями, холщовую сумку и обтянутую парусиной Колдерову подставку для спины; Лили решила сохранить ее на память как «последнюю вещицу, дарившую ему комфорт».
Вообще-то к разговорам мы были не расположены.
— Добрый вечер, Ванесса.
Арабелла Барри.
Она сидела у меня за спиной, вместе со своим синклитом. Я обернулась и ответила:
— Добрый вечер.
Остальные пока молчали.
Рукоделье Арабелла положила на колени. Ножницы замерли с разведенными концами. Желтая нитка, только что завязанная узелком и зажатая у Арабеллы между пальцев, подрагивала в ожидании — наверняка угодливом, — как и я.
Эта женщина была самой близкой подругой моей матери, которая вплоть до минувшего лета состояла при ней лейтенантом, то бишь заместителем командующего Стоунхенджем. Немаловажную роль тут сыграло сходство имен — Роз Аделла и Арабелла. Место моей матери, перешедшее теперь к Айви Джонсон, было на подушке рядом с Арабеллой, центральным монолитом. Как часто — слишком часто! — я ребенком стояла перед этой женщиной, дожидаясь, когда она посмотрит на меня, выслушает, отпустит. Иной раз мне приказывали отчитаться в событиях моего дня, и тогда, просто чтобы их подтвердить, для мамы я, случалось, перечисляла обеденное меню и описывала, как была одета на пляже какая-нибудь женщина.
Сейчас на мамином месте восседала Айви Джонсон, сматывала в клубок шерсть. Моток пряжи держала Джейн Дентон. Шерсть была персиковая, телесного оттенка. Айви вязала свитер для беременной внучки, и готовая часть его лежала рядом, без рукавов, словно предназначенная для калеки. И она, и Джейн будто и не прислушивались к нашему с Арабеллой разговору, только изредка кивали, едва заметно.
Остальной Стоунхендж — Натти Бауман, Эйлин Росс и Лидия Вудс (моя тетка) — откровенно ловил каждое слово.