Чтение онлайн

— Чем больше я смотрю на ауренфэйе, — ответила Бека, — тем больше удивляюсь их готовности рисковать жизнью в войне за рубежами страны.

— Не все на это пойдут, — согласился Саабан. — Но есть и такие, кто предпочтет сражаться с пленимарцами сейчас, а не отбиваться от них и зенгати на собственной земле.

— Нам нужна вся помощь, которую только мы сможем получить, — сказала Клиа. — Сейчас же давайте не будем допускать сюда тьму и поговорим о более приятных вещах.

Время шло, тураб лился рекой, и разговор постепенно переключился на воспоминания о детских проделках Серегила. Во многих историях фигурировал Кита-и-Бранин, и Алек с удивлением узнал, что на самом деле Кита на несколько лет старше друга. Серегил перебрался на ложе Киты, чтобы послушать какой-то рассказ, и Алек разглядывал их и других ауренфэйе, снова пытаясь понять, что будет значить для него долгая жизнь, которая его ожидает. Адриэль и ее муж, как было ему известно, вступили в двенадцатый десяток — для ауренфэйе этот возраст означал расцвет. Самому старшему из гостей, гедрийцу по имени Корим, давно исполнилось двести, но он, по крайней мере на первый взгляд, выглядел не старше Микама Кавиша.

«Все дело в глазах», — подумал Алек. Во взглядах старших ауренфэйе читался покой, словно опыт и мудрость, обретенные за долгую жизнь, оставили свой след — тот самый, что пока еще не был заметен в Ките. Впрочем, Серегил… Его глаза казались старше юного лица, как будто ему пришлось увидеть слишком многое и слишком рано.

«Так оно и было — даже за то время, что я с ним знаком», — размышлял Алек. Когда они встретились, его друг уже прожил годы, отведенные обычному человеку, и на его глазах целое поколение постарело и стало умирать. Серегил уже составил себе репутацию в Скале, когда долгое детство его ровесников на родине еще продолжалось. Глядя на него сейчас, окруженного людьми его народа, Алек впервые по-настоящему понял, как молод его друг. Что же видят в Серегиле ауренфэйе? «Или во мне?»

Серегил рассмеялся, откинув голову, и на мгновение стал выглядеть не менее невинным, чем Кита. На это было приятно смотреть, но Алек не смог прогнать мрачную мысль: таким его друг был бы, если бы никогда не попал в Скалу…

— Ты серьезен, как сова Ауры, и столь же молчалив, — обратилась к Алеку Мидри, садясь рядом с юношей и беря его за руку.

— Я все еще пытаюсь поверить, что я и в самом деле здесь, — ответил он.

— Я тоже, — призналась Мидри, и неожиданная теплая улыбка смягчила ее строгие черты.

— Может ли приговор об изгнании быть когда-нибудь отменен? — тихо спросил Алек. Мидри вздохнула.

— Иногда это случается — особенно когда осужденный так молод. Однако для начала рассмотрения нужно прошение от кирнари клана Хаман, а на это мало надежды. Хаманцы — благородный народ, но горды до того, что становятся мизантропами. Старый Назиен — не исключение. Он все еще оплакивает своего внука, и возвращение Серегила — для него оскорбление.

— Клянусь Светом, что за серьезная пара! — крикнул им Серегил, и Алек заметил, что друг его пьян, что случалось с ним чрезвычайно редко.

— Разве? — вызывающе откликнулась Мидри. — Скажи мне, Алек, Серегил еще не разучился петь?

— Он поет не хуже любого барда, — ответил Алек, лукаво подмигивая Серегилу.

— Спой нам, тали, — обратилась к брату Адриэль, услышавшая разговор. По ее знаку слуга принес и вручил Серегилу что-то большое и плоское, завернутое в узорчатый шелк.

Тот с улыбкой предвкушения развернул материю. Внутри оказалась арфа из любовно отполированного темного дерева.

— Мы хранили ее для тебя все эти годы, — сказала Мидри. Серегил прижал арфу к груди и пробежал пальцами по струнам.

Он заиграл простую мелодию, звуки которой вызвали слезы на глаза его сестер, потом перешел к другой, более сложной. Пальцы Серегила летали по струнам: даже пьяный и давно не практиковавшийся, играл он прекрасно.

Потом, сделав паузу, Серегил запел ту самую жалобу изгнанника, которую Алек слышал от него в тот раз, когда друг впервые заговорил с ним об Ауренене.

Любовь моя облачена в наряд из листьев зеленый. Венчает светлая луна ее драгоценной короной. Живым серебром ожерелья звенят, даруя душе утешенье, И ясное небо в ее зеркалах видит свое отраженье.

О, доведется ли еще мне блуждать под листьев зеленой сенью, В серебряном свете луны внимать серебряных струй пенью! Судьба, что доселе хранила меня, дарует ли мне благодать Ступить вновь на милые те берега, взглянуть на зеркальную гладь?

— Да, это голос барда, — сказал Саабан, вытирая глаза рукавом. — Ты обладаешь такой властью над нашими чувствами! Надеюсь, тебе известны и более веселые напевы.

— Таких немало, — ответил Серегил. — Алек, сыграй-ка нам «Красив мой любимый»!

Ауренфэйе очень понравилась скаланская песня, и тут же, словно сговорившись, они извлекли откуда-то собственные инструменты.

— Где Уриен? — поинтересовался Серегил и стал, прищурившись, высматривать его в саду среди солдат. — Эй, кто-нибудь, дайте парню лютню!

Ургажи только этого и надо было. Друзья чуть ли не силой вытащили смущающегося музыканта на возвышение и стали наперебой требовать от него любимых баллад, словно оказались не на торжественном пиру, а в придорожной таверне.

— Не посрами чести декурии, конник! — с шутливой строгостью приказала ему Меркаль.

Уриен, закаленный ветеран в свои неполные восемнадцать лет, взял лютню у кого-то из ауренфэйе и с восхищением провел рукой по закругленному корпусу.

— Баллада в честь нашей турмы Ургажи, — провозгласил он, беря первый аккорд. — Впрочем, все это произошло еще до того, как я в нее вступил.

Демоны-волки, зовут нас враги, — такими мы стали давно. Ведет нас чумная звезда, и врагам погибель найти суждено.