Любавины
Шрифт:
– Кого не трогать?
– Миколку-царя.
– На том свете твой Миколка…
Некоторое время идут молча. Неожиданно Гринька загорланил:
Эх, ето было давно-о, Лет пятнадцать наза-ад, Вез я девушку трактом почтовы-ым…– Замолчи! – приказал Кузьма. Он опасался, что разбойник накличет песней своих дружков.
Гринька тряхнул головой и запел громче:
Эх, круглолица, бела, Д'ровно тополь стройна-а И покрыта…Кузьма подставил ему сзади ногу. Гринька упал лицом в грязь.
– Я кому сказал, замолчать?
Гринька перевернулся на спину, выплюнул изо рта грязь и, глядя снизу на Кузьму, жалостливо сморщился.
– Попался бы ты мне, дитятко, в темном месте, уж я б тебя приласкал…
– Вставай!
– Не хочу, – Гринька широко раскинул ноги и смотрел на Кузьму вызывающе. – Хочу отдохнуть малость.
Некоторое время Кузьма не знал, что делать. Потом склонился над Гринькой, серьезно сказал:
– Довести я тебя все равно доведу. Но уж там расскажу, так и знай, как ты дорогой выламывался. За это могут накинуть лишнего…
Это было похоже на правду. Гринька задумался.
– А песню дашь допеть?
– Только негромко.
Гринька поднялся, встряхнулся и пошел. Петь ему расхотелось.
Шли молча. Быстро темнело.
Кузьма напряженно всматривался вперед.
Прошли по гнилому мостику через широкий ручей, поднялись на взгорок – здесь дорога круто заворачивала в лес.
– Подожди, – сказал Кузьма, отошел к ближней сосне, сел. – Я переобуюсь.
Гринька остался стоять на дороге.
Когда Кузьма склонился к сапогу и начал его стаскивать, Гринька незаметно оглянулся, глотнул слюну. Кузьма закусил губу, сморщился – сапог никак не снимался. Гринька в два прыжка домахнул до деревьев и с треском стал удаляться в лес. Кузьма выхватил наган, выстрелил вверх. Тотчас, словно из-под земли выросли, появились Платоныч и Федя. Федя на секунду прислушался и побежал за Гринькой. Кузьма прыгал на одной ноге, натаскивая на ходу сапог, – за ним. Платоныч некоторое время бежал рядом, потом схватился за сердце и остановился.
– Все, ребята. Смотрите там…
Бежали осторожно, часто останавливались и слушали. Гринька, одуревший от удачи, ломил напролом, без передышки. Так продолжалось долго. Кузьма начал задыхаться, в голове сделалось горячо, в глазах появились светлые круги. Федя тоже часто дышал, но бежал легко и почти бесшумно.
Наконец Гринька замучился, пошел шагом. Он был недалеко – слышно было, как он трещал сучьями и отхаркивался.
Стали подходить к нему еще ближе.
Федя шел настолько неслышно, что Кузьма раза два терял его, прибавлял шагу и натыкался на его спину.
Гринька все шел и шел. Иногда останавливался послушать… Тогда останавливались и замирали Федя и Кузьма. Гринька шел снова. И снова шаг в шаг, затаив дыхание, шли Федя и Кузьма.
Опять Гринька остановился. Долго стоял, прислушиваясь, потом двинулся… почему-то назад. Федя лег на землю, тронул Кузьму – сделать так же. Кузьма лег. Гринька остановился в шагах четырех, выбрал на ощупь сосенку потоньше, стал перетирать об нее ремень.
Под Кузьмой, когда он лег, что-то зашевелилось колючее. Он инстинктивно дернулся вверх, но под ногой громко треснул сучок. Кузьма упал опять и, превозмогая боль, придавил что было силы это колючее животом.
Гринька замер. Стало тихо.
Колючее упрямо шевелилось под сердцем Кузьмы. «Сейчас цапнет, – ждал он, покрываясь с головы до ног потом. – Сейчас…»
Гринька долго слушал, потом вздохнул и снова принялся за ремень. Зашелестела, посыпалась на землю сосновая кора, зашумели веточки.
Кузьма медленно, очень тихо приподнялся на руках. Что-то покатилось, зашуршало из-под него. Так же тихо, очень тихо Кузьма опустился и уткнулся лицом в молодую пахучую травку. «Ежик, – понял он наконец. – Дьяволенок такой!» Гринька кончил свою работу. Негромко засмеялся. Слышно было, как звякнул пряжкой откинутый ремень.
– Эх вы… москалики! – сказал он и опять засмеялся – коротко, удовлетворенно. И пошел.
Федя поднялся. Кузьма тоже встал. Пошли за Гринькой. Тот шатал теперь неторопко. Шорох веточек и потрескивание сучьев под ногами обозначали его путь. Вдруг его не стало слышно. Федя прошел несколько шагов, постоял и сел, привалившись спиной к широкой сосне. Усадил рядом Кузьму.
– Отдыхает, – шепнул он ему на ухо.
Кузьма долго, до боли в глазах, вглядывался в сумрак, но увидеть ничего не мог. Тогда он стал смотреть в темное небо. Потом кто-то осторожно взял его за плечи и привалил к теплой сосне. В последний момент успел подумать: «Не заснуть бы, елки зеленые…».
И заснул. А когда проснулся, уже брезжил рассвет. Над ним стоял Федя с хмурым, серьезным лицом:
– Ушел Гринька-то. Ночью. Я думал, он отдыхать лег… Ушел.
Кузьма тряхнул головой, хотел принять это за сон и понял, что правда: Гринька ушел.
– Я найду его, – сказал Федя, не глядя на Кузьму. – Думаю, что он не с той бандой все-таки…
– 15 -
Пили до одури, до зеленых чертей. Пили, не удивляясь и не думая о том, сколько может выдержать человеческое сердце.
В короткие минуты прояснения Егор видел все ту же желтую морду Закревского и чугунную челюсть Васи. «Что делается?» – пытался понять он, но потом все вокруг сворачивалось в свистящий круг, и Егору тоже хотелось кружиться и топтать кого-нибудь ногами. Боль в теле унялась.
Во время одного такого просветления Егор увидел на столе голую девку. Рядом стоял Закревский и орал:
– Танцуй! Танцуй, корова!
Он был серый и злой. И кричал зло и тонко.
Девка прикрывала руками стыд и плакала в голос. На нее со всех сторон напряженно и бессмысленно смотрели пьяные глаза. Никто не понимал, почему она здесь оказалась и чего от нее хотят. Один Закревский знал, как все это должно быть, и его бесило, что девка не танцует на удивление его дружкам.