Люби как в 20!

Нового соседа сверху я еще не видела, но уже успела возненавидеть. Ремонт в своей квартире он умудрился начать ровно в мой день рождения. Так что в свое тридцатилетие я проснулась от дикого грохота над головой.

Вот и сегодня я подпрыгнула на кровати от противного жужжания. Ррр, опять! Накрыла голову подушкой, мечтая поспать еще немножко, но какое там. Сверлили как будто прямо в мозг! Я задрала голову и погрозила кулаком в потолок.

– Ты достал, сосед!

Вот уже два месяца в квартире наверху активно сверлили, стучали, ломали. Одним словом – делали мою жизнь совершенно невыносимой! И так после рабочего дня в институте голова гудит и хочется дома побыть в тишине. А тут – ззззззз, рррррр, бац-бац-бац! Еще и по утрам чаще приходилось просыпаться не от будильника, а от грохота ремонта.

– Когда же закончится это безобразие? – жаловалась я консьержке. – Никакой жизни нет!

– А грязи сколько! – Пожилая чистоплотная Галина Федоровна охотно включалась в беседу и жаловалась, как рабочие мусорят в подъезде, рассыпают мешки со штукатуркой. Одним словом – безобразничают!

Несколько раз я ходила ругаться, но натыкалась на хлопающих глазами рабочих, которые по-русски не говорили, а стоило мне уйти, как снова начинали сверлить и стучать с еще большим остервенением. Никакие беруши не помогали.

Я стала задерживаться после занятий на работе. Вместо того, чтобы спешить домой, как другие преподаватели, засиживалась в университетской библиотеке вместе со студентами. Полюбила ходить в театр и в кино на поздний сеанс. Даже пару раз сходила на свидания по Интернету – лишь бы вернуться домой после одиннадцати. К тому времени рабочие уже прекращали шуметь, и воцарялась благословенная тишина. Моих сил хватало только на то, чтобы принять душ и рухнуть в постель, дабы на следующее утро ровно в семь подняться по будильнику и ехать к первой паре в универ. Свою работу преподавателя я любила, хотя к концу дня и чувствовала себя выжатой, как лимон.

В начале марта я вернулась домой, когда грузчики заносили в подъезд мебель.

– Закончили ремонт в двести десятой квартире, слава те господи! – доложила мне консьержка.

– И кто хозяин этого безобразия? – спросила я, глядя на выстроившиеся вдоль стены коробки от сборной мебели, которые заносили грузчики.

– Парень какой-то, студент, – сообщила Галина Федоровна.

Я закатила глаза – только студента над головой мне не хватало! Рабочие стали затаскивать диван ярко-желтого цвета, и я заторопилась к лифту.

Еще неделю в квартире наверху сверлили и колотили – собирали встроенную мебель. Причем в один из вечеров, шестого марта, задержались за полночь. Я вернулась из театра в половине двенадцатого – шуметь по московским законам можно до одиннадцати вечера, и, не заходя к себе, пошла ругаться. Хозяина на месте не было, а трудяги, собиравшие кухонный гарнитур, жаловались на ненормированный рабочий день и график, за невыполнение которого лишали заработка. Если не закончат здесь сегодня – попадут на штраф, а с утра им нужно быть на новом объекте на другом конце города. Я так прониклась их судьбой, что сбегала домой и сварила им кофе – все равно ж не усну. А они, уходя в два часа ночи, занесли чашки и в благодарность оставили мне свой номер – на случай, если нужно будет что-то починить по хозяйству.

На следующий день, седьмого марта, мне нужно было на занятия к третьей паре. Я мечтала подольше поспать утром, но проснулась в восемь от грохота этажом выше. Там снова что-то сверлили и топали. Ненавижу!

Мечтая придушить соседа, я прошла в ванную. Умылась, почистила зубы. Из зеркала над раковиной на меня смотрела хмурая растрёпаннаая девица в пижаме, больше похожая на студентку, чем на преподавательницу вуза. Но ничего, сейчас мы это исправим… Макияж, который делает меня взрослее и строже, уже отработан. Я и с закрытыми глазами нарисую стрелки, нанесу тени и покрашу губы. Длинные каштановые волосы уберу в гладкий пучок и покрою лаком, чтобы ни одна прядка не выбивалась. А строгий деловой костюм довершит образ взрослой и независимой женщины.

Грохот над головой не смолкал ни пока я пила кофе вприкуску с бутербродом, ни пока одевалась, и перекрывал телевизор. Пришлось по максимуму прибавить звук, чтобы послушать погоду на сегодня. Обещали снег с дождем, что не прибавило хорошего настроения. Ау, март! Ты в курсе, что ты весна?

Пока я делала макияж, наверху воцарилась тишина. Наконец-то! Но стоило мне поднести щеточку с тушью, чтобы покрасить ресницы, как наверху что-то резко грохнуло. От неожиданности я ткнула щеточкой в глаз. Пришлось снова умываться и заново наносить макияж. Все это время про себя я мысленно костерила соседа. Вот бы поменяться с ним квартирами! Его поселить на время ремонта в мою – пусть слушает и страдает. А мне пусть снимет квартиру за свой счет в тихом и спокойном месте. Была бы я мэром, я бы издала такой указ, чтобы на время ремонта каждый, кто затевает шумные работы, обеспечил соседям проживание в санатории! Лучше – на море. Ну вот, теперь в отпуск захотелось… А до него еще целая весна и летняя сессия, которую мне принимать у студентов. Так что в лучшем случае отпуск мне светит в июле – это если меня не привлекут к работе в приемной комиссии и вступительным экзаменам. А меня как пить дать привлекут, потому что все семейные коллеги опять откажутся. И придется мне ехать в отпуск в августе, как обычно.

Уходила я из дома под грохот в квартире наверху, на улице попала под снег с дождем – не соврал прогноз погоды. На занятия приехала злая и хмурая, но оттаяла, когда студенты положили на стол букет мимозы.

– С Восьмым марта, Полина Николаевна!

– Спасибо, ребята!

И сразу на душе стало так тепло и по-весеннему солнечно! А когда и солнце выглянуло из-за облаков, осветив аудиторию, стало еще веселей.

После окончания занятий мы с коллегами по филологическому факультету собрались на кафедре, чтобы отметить праздник. Коллектив наш преимущественно женский. Двое мужчин-преподавателей поздравили нас и, быстренько вручив символические тюльпаны и пирожные к чаю, ретировались к своим супругам. За столом остались женщины, которые не спешили расходиться по домам, а захотели расслабиться после работы. Я из них была самой молоденькой и не обремененной семьей.

Пока коллеги обсуждали мужей и детей и цедили зеленый чай, я потянулась за корзиночкой с кремом в центре стола. Почему-то красивые пирожные, подаренные мужчинами, никто не ел.

– Берите-берите, Полина, – посоветовала моя коллега, миловидная блондинка с каре, преподающая языкознание. – Очень вкусные!

– А вы что не едите, Марина Петровна? – улыбнулась я.

– Я на диете, – вздохнула она. – После сорока обмен веществ затрудняется…

Разговор за столом внезапно смолк, и, надкусив пирожное, я заметила, как все дамы неодобрительно уставились на меня.

– Очень вкусно, – промычала я с полным ртом.

– А на какой диете, Марин? – заинтересовалась полненькая Татьяна с мелкими рыжими кудряшками, которая преподавала древнерусскую литературу.

– На белковой.

– А я на гречке!

– А я на кремлевской.

Коллеги принялись обсуждать все существующие диеты, а я жевала пирожное, чувствуя себя под перекрестным обстрелом глаз. Больше ни к одному не притронусь! Но стоило доесть, как сидевшая рядом с пирожными Лариса подвинула их ко мне.