Шрифт:
АДАМ ГОЛЛЯНЕК
ЛЮБИМЫЙ С ЛУНЫ
Пер. с польского Е. Вайсброта
Честно говоря, мне было интересно, как он живет, но после долгого отсутствия я не решался вот так сразу зайти к нему домой.
Поговаривали, будто у него нелады с красавицей женой, в которую в свое время была влюблена добрая половина города, не исключая и меня. Для нее, женщины, отличавшейся какой-то особой красотой, муж был единственным светом в окошке, и, естественно, она вообще не замечала вьющихся вокруг поклонников.
Мне хотелось поскорее избавиться от наваждения, и, пожалуй, именно неоправдавшиеся надежды послужили основной причиной моих долгих заграничных вояжей.
Меня всегда удивляло отношение Петра к женщине, которая едва ли не боготворила его.
Он приучил ее все дни проводить в одиночестве дома и только дома. А те немногие часы, когда они находились вместе, он в основном молчал. Однажды я не выдержал и спросил, в чем дело, почему, когда она рядом, он вообще не замечает ее.
– Она тебя не устраивает?
– Без нее я не мог бы жить, - ответил он.
И тогда я понял, что она такая же неотъемлемая часть его бытия, как сердце, почки, легкие, мозг; она - это он. А замечаем ли мы эти наши составляющие, пока они не дадут о себе знать.
Когда я возвратился, то почувствовал, что меня, как и прежде, влечет к ней. До меня дошли туманные слухи о их разладе, поэтому я решил встретиться только с ним. Увидеть ее у меня пока не хватало духу.
Я зашел к нему в его огромную лазерную лабораторию, о которой рассказывали чудеса.
Хотя он знал о моем визите, мне пришлось немного подождать. В кабинете, где я сидел, одну стену сплошь покрывали многочисленные экраны. Прямо как в киностудии. Напротив стоял старомодный коричневый письменный стол и, как часто принято у ученых, висело несколько фотографий, тоже старомодных, - память о каких-то международных симпозиумах. На каждой можно было отыскать худощавое лицо Петра, которое независимо от даты (а каждый снимок был датирован) выделялось благодаря неизменному ежику волос и черным, на английский манер, усам.
Он вошел несколько смущенный и сердечно обнял меня.
– Пройдем в соседний зал. Я тебе кое-что покажу.
Он держался так, словно мы расстались только вчера.
Будто между нами не было нескольких лет разлуки и перерыва в нашей дружбе.
– Наверно, ты хотел бы повидаться с Аней?
– неожиданно спросил он.
Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и заметил его тревожный, но доброжелательный взгляд.
– Хотел бы?
Я кивнул.
– Ну тогда пошли.
Я последовал за ним. В коридоре мы направились в сторону, противоположную входу, и оказались в небольшом, амфитеатром, зале.
– В первый момент, - сказал Петр, - тебе будет не по себе от резкого света и невидимого излучения, в зоне действия которых мы сейчас окажемся. Ощущение не из приятных, но ты не волнуйся - оно быстро пройдет. И пока ни о чем не расспрашивай.
Мы уселись в глубокие кресла с белоснежной обивкой. На белом столике в металлических кольцах-держателях стояли стаканы.
Напитки разливал маленький поблескивающий металлом робот с миниатюрными цепкими лапками - практически единственный атрибут современности в помещении.
Действительно, мне стало как-то неуютно, когда неожиданно все вокруг залил резкий свет. Казалось, зажглись и не гасли десятки фотовспышек. Я почувствовал боль не только в глазах (закрытые веки не спасали), но и во всем теле.
Неприятное ощущение исчезло так же быстро, как и пришло, хотя свет остался. Теперь можно было без опаски открыть глаза. Я осмотрелся. Амфитеатр исчез, а гораздо ближе его первых рядов теперь была стена, увешанная старинными картинами, которые я хорошо знал, а некоторые и любил. Перед нами была библиотека Петра.
Я не успел сказать ни слова. Он тоже молчал, наблюдая за мной и с явным беспокойством поглядывая на дверь.
Дверь распахнулась, и вошла Аня. В первый момент не заметив меня, она обратилась к Петру:
– Опять ты за свое.
И не успел я подняться навстречу - она уже была рядом. Аня явно обрадовалась, увидев меня. Я поцеловал ей руку. Она подставила щеку.
– Ну, шок прошел?
– спросил Петр.
– Надеюсь, оба довольны?
Он был прав.
Я почувствовал себя почти счастливым, и мне было не до того, каким чудом Петр перенес нас из лаборатории к себе домой.
Говорили мы главным образом о моей поездке. Собственно, мы - это я и Аня. Петр же, погруженный в собственные мысли, почти все время молчал, а если и включался в разговор, то как-то невпопад, спрашивая совершенно не о том, чего касалась наша беседа. Речь шла о спасении Венеции. Я был приглашен туда в порядке архитектурного надзора и рассказывал о своей работе и городе, зная любовь Ани к нему. По ее словам, она провела там лучшие часы своей жизни.
Вдруг Петр прервал меня на полуслове:
– Аня, мы должны уйти. Наговоритесь в другой раз. Я только хотел все это показать.
И не успели мы с Аней проститься, как ее уже не было в помещении. В полумраке зала все происшедшее казалось галлюцинацией, сновидением.
– Ты, помнится, никогда не специализировался на создании снов?
– невольно громко воскликнул я.
– А это не было сном. Я по-прежнему верен своим лазерам, а вот они-то не всегда верны мне.
– Не понял, - нетерпеливо перебил я.
– Сейчас поймешь. Но сначала скажи, как ты нашел Аню?