Маэстро, ваш выход!
Шрифт:
– А ну-ка, возьми кружку со стола, – сказал Глебов, кивнув на маленький столик, на котором одиноко стояла помятая железная кружка, побывавшая в сотнях рук, таких же горемык, как Валера.
– Давай, – проговорил Валера и, не слезая со шконки, потянулся к столу. Он не обратил внимания на то, с каким проворством прапор Глебов, стянул со своей головы пилотку и вложил в нее металлическую флягу.
Протянутая к столу рука, рухнула вниз, когда прапорщик Глебов не сильно, но очень точно ударил флягой, завернутой в пилотку, Валеру в правый висок. Не давая телу упасть на пол, прапорщик быстро подхватил его, возвращая обратно на шконку. Прислушался, тихо ли в коридоре. Для большей убедительности даже, выглянул. Вдруг кто-то подследит из своих. Но в коридоре было тихо. А главное, не души. И Глебов вернулся в камеру. Посмотрел на Валеру. Не сомневался, что парень был жив. Удар был рассчитан так, чтобы только отключить подследственного. А дальше…
Дальше прапорщик достал из кармана брюк складной перочинный нож, открыл лезвие и, сделав на спортивных брюках лежащего парня небольшой надрез, подцепил концом лезвия резинку. Возиться с ней не стал. Разрезав, он потянул ее за один конец, вытягивая из брюк, не забывая при этом прислушиваться к тишине царившей в длинном коридоре.
Привязав один конец резинки к шконке, Глебов другой завязал петлей на шее Валеры и, вздохнув с сожалением, тихо сказал:
– Извини, парень. Видно так уж тебе на роду написано.
С этими словами он сбросил тело со шконки на пол и со всей силы потянул за резинку, чтобы петля побыстрее врезалась в горло, перекрыв жизненно важные артерии и тем самым, облегчив предсмертные мучения Валеры.
По времени это все продолжалось не более трех минут, а Глебову показалось несоизмеримо долго. Он хотел скорейшей смерти для этого парня. Да и оставаться здесь долго рисково. Вдруг дежурный офицер вздумает проверить его, а тут такое. Убедившись, что Ищенко мертв, прапорщик осмотрел камеру, стараясь успокоиться. Получилось все аккуратно. Вроде не наследил он.
Выйдя, быстро закрыл дверь камеры. Потом отвинтил у фляги пробку и, приложившись к горловине, сделал несколько больших глотков водки. Оглянулся на дверь камеры, в которой остался покойник. И постарался внушить себе мысль, что все будет хорошо. Больше ночью он сюда не заглянет, а утром будет делать обход, как положено, заглянет в одиночку, обнаружит труп и сразу же доложит дежурному. Никто не подумает на него. Такое здесь случалось и раньше. Под тяжестью содеянного, подследственный не выдержал и покончил жизнь. Не вынес раскаянья. И кто может заподозрить его, прапорщика Глебова, безукоризненно проработавшего тут пятнадцать лет, не имеющего нареканий, а только одни благодарности от начальства.
Допив из фляги оставшуюся водку, Глебов призадумался, вспоминая о деньгах, про которые говорил Ищенко. Двадцать тысяч долларов пригодились бы ему. А так что, будут лежать за батареей, пока их мыши не погрызут. Так зачем же им пропадать. Надо сходить и забрать их. С этой мыслью он двинулся по коридору, решив, что с этим откладывать не стоит. Завтра, в крайнем случаи, после завтра, он наведается по адресочку. А сейчас не мешало бы вздремнуть, хоть немного. Ноги подкашиваются от усталости.
До конца смены оставалось ровно пять с половиной часов.
Глава 6
Новость, которую сообщил полковник Васильков, ничуть не принесла Туманову облегчения, скорее наоборот, сильно расстроила майора.
Огромного роста Васильков вошел в кабинет майора, чуть пригнувшись, когда перешагивал через порог, поздоровался за руку с Тумановым, Греком и Ваняшиным и присев на свободный стул, сказал:
– Из следственного изолятора звонили…
В ожидании неприятных известий, Федор Туманов напрягся.
– … Водитель бизнесмена Розовского повесился.
– Ищенко? – не удержался от вопроса капитан Грек.
Судя по всему, у полковника Василькова было сегодня плохое настроение. А может, звонок из следственного изолятора подействовал на него. Лицо у Василькова было мрачным. Кажется, он хотел сказать еще что-то, но вопрос капитана Грека сбил его.
Глянув мрачно на Грека, Васильков тряхнул своей большущей головой.
– Он.
В глазах же самого Грека была заметна растерянность, с которой он и уставился на Федора Туманов, как бы спрашивая, ну, чего делать теперь будем?
Один лишь лейтенант Ваняшин, казалось, не утруждал себя подобными мыслями. Он сидел, покуривая сигарету, и таращился в окно.
Туманов раскрыл папку, в которой лежал весь собранный материал по убийству Розовского. Как раз перед приходом начальника, оперативники обсуждали наработанный материал. Удалось установить личности двух застреленных возле «Фольксвагена» парней. Грек с Ваняшиным собирались выехать по адресам их прописки. И тут вошел Васильков. Покидать кабинет в присутствии начальника отдела, было бы большим неуважением.
– Я не верю в то, что Ищенко сам повесился, – сказал Федор, тем самым, вызвав у полковника раздражение. Взгляд начальника сделался строгим.
– Тьфу ты, мать твою! Опять ты за свое, – проговорил Васильков, положив на стол перед майором свои здоровенные ручищи, как боксер, который жаждал напугать кулаками противника. – Не пойму я тебя, Федор Николаич. Чего ты откопать хочешь? Одной проблемой меньше стало. Теперь вам не надо возиться с допросами убийцы…
– Подозреваемого, – поправил Федор полковника.
Васильков вздохнул. Замечание Туманова не понравилось ему. Особенно в присутствие Грека с Ваняшиным. Пришлось принять оговорку.
– Правильно. Подозреваемого, – согласился Васильков, но от своего не отступил. – И вы после его смерти, можете в полном объеме переключиться на поиски другого преступника. Не забывайте, теперь у вас уже три трупа.
– С Ищенко – четыре, товарищ полковник, – уточнил Туманов и заметил на себе гневный взгляд начальника. Принципиальность для него не в почете.