Мафия
Шрифт:
— Надя, — попытался оправдаться Чикуров.
— Я уже более сорока лет Надя! — в сердцах выкрикнула она. — А вижу тебя месяц-полтора в году! До каких пор я буду мучиться?
— До моей пенсии. Увы, придется, смириться. Надюша.
— Тебе легко говорить, — расплакалась жена. — Совсем обо мне не думаешь. Что я вижу в жизни? Стирка, уборка, очереди в магазинах! А ночи, что провожу у постели больного Андрея? Вспомни, что ты обещал, умоляя выйти за тебя замуж…
Она уже рыдала навзрыд. Слезы падали на стопку сложенных в чемодан носовых платков, расплываясь в крупные пятна.
Что касается сына, Надя попала в самое чувствительное место. Мальчик на самом деле много болел. Поэтому его не отдавали в ясли и Наде пришлось уйти с работы.
— Я тебя отлично понимаю, — проговорил Чикуров. — Но пойми и ты…
Но на жену не действовали никакие слова. Видя, что мать плачет, Андрюшка тоже распустил губы. Она прижала его к себе, стала успокаивать, успокаиваясь и сама. Собирать остальные вещи пришлось Игорю Андреевичу.
— Не забудь причиндалы для своего хобби, — напомнила вроде бы смирившаяся с неизбежным жена.
Он положил в чемодан пачку листов ватмана, набор цветных карандашей, захлопнул крышку и щелкнул замками.
— Посидим перед дорогой, — предложил Игорь Андреевич.
Надя с притихшим сыном опустилась на их старенький диван, Чикуров примостился рядом, оглядывая на прощание родной дом.
Заграничных гарнитуров они так и не нажили, ковров и хрусталя — тоже, в чем не раз упрекала его Надя. Стены украшали его собственные картины. По ним можно было проследить, куда забрасывала Чикурова его непоседливая служба. Грустные пейзажи Севера, яркие краски российского юга, степные просторы, таежные уголки…
Когда голова раскалывалась от напряженных круглосуточных раздумий и мозга, как говорится, заходила за мозгу, Игорь Андреевич брал бумагу, карандаши и забирался подальше от людей. Для кого-то разрядкой являлся спорт, для кого-то садовый участок, а для Чикурова самым лучшим видом отдыха стала живопись…
— Ну, поехали, — поднялся он.
Надя, снова не сдержав недовольства, сказала:
— Надолго хоть? Небось опять на полгода?
— Откуда мне знать, моя терпеливая женушка? Он чмокнул ее в щеку, а уж сына обцеловал всего.
— Звони, — были последние Надины слова. Перед тем как сесть в машину, Игорь Андреевич еще раз глянул на свое окно. Сердце у него сжалось: до чего же было дорого прилипшее к стеклу лицо сына!
Вадим Снежков собирался выскочить из редакции, чтобы где-нибудь перекусить, но тут в комнату вошел ответственный секретарь областной газеты с пожилой женщиной, явно прибывшей из деревни.
— Старик, вот, побеседуй с гражданкой, — попросил он.
— Но у меня обед, — поморщился Снежков.
— Выручи, Вадик. Человек издалека ехал… «Трижды корреспондент» глянул на женщину, в чьих
глазах стояла мольба, и обреченно махнул рукой:
— Так уж и быть…
Ответсекретарь с радостью передал посетительницу с рук на руки Снежкову и ретировался.
— Присаживайтесь, — сказал Вадим. — Что у вас?
Женщина осторожно пристроилась на кончике стула, вынула из потрепанной хозяйственной сумки газету и ткнула в очерк «Покой нам только снится».
— Хотела я, милок, погутарить с этим самым И. Морозовым, что прописал про Шмелева, да мне сказали, что И. Морозов уволился.
— Уволили, — поправил Снежков.
— За что? — испуганно спросила посетительница.
— Было за что. Впрочем, это не имеет значения… Что вас, собственно, привело к нам?
— Козлова моя фамилия, Евдокия Андреевна. А это, — она показала на одну из фотографий, иллюстрирующих очерк, где следователь Шмелев был снят вдвоем с фронтовым дружком, — мой Митя. — Женщина вздохнула. — Супруг, значит, законный.
— Ну и что? — нетерпеливо спросил Вадим.
— А то, милок. Этот самый Шмелев жизнью наслаждается, в героях ходит, а Митины косточки давно сгнили. — Она всхлипнула. — Даже не знаю, где могилка…
— Погиб, что ли? — помягчел Снежков.
— Если бы, — вздохнула Козлова. — Всю войну прошел целехонек, а в пятьдесят втором посадили. Десять лет дали, Через три года пришла похоронка из лагеря. — Евдокия Андреевна извлекла из сумки цветастый узелочек. — Все бумажки хороню, можете посмотреть…
— Потом, потом. А за что судили вашего мужа?
Евдокия Андреевна поведала Вадиму историю осуждения своего Дмитрия. Интерес к ее рассказу у Снежкова разгорался все больше и больше. Когда Козлова закончила, Снежков, не скрывая волнения, спросил:
— Вы уверены, что на снимке ваш муж?
— А кто же еще? — удивилась вдова. — Только глянула — сразу узнала.
— Можете подтвердить? — продолжал волноваться Снежков.
— Какая мне выгода врать, — обиделась Евдокия Андреевна. — Да ты сам посмотри, обманывает старуха или нет.
Она развязала узелок и среди пожелтевших от времени бумажек и истрепанных документов отыскала старую, выцветшую фотографию.
Снимок был копией того, что опубликовала газета.
Снежков просмотрел бумаги.
— Помоги, мил-человек, — заметив неподдельный интерес к ним Вадима, взмолилась посетительница.
— Чем?
— Нынче многих, что в те времена осудили, риби… реба… Фу, ты, никак слово не дается…
— Реабилитируют, — подсказал Снежков.
— Во-во! — обрадовалась Козлова. — Похлопочи и за Митрия. Век не забуду…
— Посмотрим, Евдокия Андреевна, — сказал Снежков. — Оставьте все ваши бумаги, я изучу, с юристами поговорю.
— Ой, спасибо, милок! — растрогалась старушка. — Не знаю, как и благодарить.