Шрифт:
Когда смотрю на бескрайние пески пустыни, то думаю, что и в тебе нет берегов.
Когда думаю о том, как люблю тебя, то на всей земле не хватит песчинок, чтобы мою любовь сосчитать.
Когда закрываю глаза, то соединяюсь с тобой, моя Судьба.
***
Красный диск медленно скатывался за горизонт, поджигая барханы на прощание. Раскалённый от дневного зноя воздух дрожал, исполняя причудливые танцы на краю воображения. Но путник не замечал развернувшегося вокруг представления. Адин медленно брел к шатру, впервые не глядя по сторонам. Сколько бы лет он не провел в пустыне – для кого-то безжалостной, для него – величественной, каждая новая картина каждого нового дня неизменно завораживала бедуина своей небрежной красотой.
Только не сегодня.
Сегодня он встретил красоту, поправшую Синай. Сегодня в городе он вновь увидел её – девушку, разбередившую всегда холодный разум, затмившую улыбкой и горы, и небо, и само солнце.
– Моя роза… – прошептал в полубреду бедуин, блаженно окунувшись в воспоминания, и тут же одернул себя: – Помоги, Аллах, избавь от наваждения!
Он не смеет. Не смеет желать, не смеет воскрешать в мыслях священный образ. Он – никто, бедуин без роду и племени, пыль на ее ногах.
Ах, стать хотя бы пылью…
– Глупец! – зло рыкнул сам на себя Адин.
Верблюд, шедший позади, укоризненно ткнулся мордой в плечо: правильно ругаешь себя, мятежник. Не о том думаешь, пламя революции. И он послушался, пришпорил мысли, насильно усмирил израненное шипами сердце.
А пустыня лишь посмеялась над ним.
Где-то вдалеке подул ветерок, подбираясь всё ближе и ближе к бредущему без дороги мужчине. Адин обернулся – казалось, в шелесте ветра заговорил едва различимый шепот, заставляя, наконец, посмотреть.
Туда, где закатное солнце вылизывало изгибы барханов, где позолоченный песок вздымался будто от частого дыхания. Пустыня преображалась на глазах, прежде чем укутаться в вуаль ночи. Пустыня пела и звала его: Мактуб…
– Что это? – одними губами проговорил бедуин, и, словно отвечая ему, зазвучали скрипки. Тихо, далеко, призрачно.
Музыка только-только зарождалась и зарождала в его груди нечто, отчего сердце трепыхалось и требовало: смотри!
Одна-единственная крохотная песчинка скатилась с вершины холма и неумолимо привела всё в движение. Бархан перед ним изогнулся, рисуя собой апокрифичные линии самого желанного тела – струны натянулись, моля, прося! Рождённая миражом картина устремилась к нему, и он был готов броситься навстречу, утонуть в песчаной коже, задохнуться в призрачной мечте.
– Мактуб, – повторил Адин, и звук собственного голоса заставил опомниться.
Никак сам Шайтан с ним играет!
Немедля он вскочил на ожидавшего приказа верблюда, желая скорее покинуть чарующее место, и направился к дому. Позади всплакнула скрипка, ей подпели флейты, и на душе бедуина вдруг стало тоскливо. Плач стихал, Адин удалялся, не обернувшись.
Полы родного шатра приветственно распахнулись, впуская хозяина в свою тишину. Адин снял куфию 1 и рубаху, оставшись в одних штанах, и умыл лицо, охлаждая разгоряченную голову. Это только мираж – он почти ничего не ел и не пил сегодня, вот сознание и сыграло с ним злую шутку. Нужно поесть и хорошенько отдохнуть, тогда её образ (даже в мыслях он не смел более произносить Имя) покинет его, останется таким же недосягаемым, как и она сама. Его хрупкая, манящая роза.
1
Мужской головной убор
Адин опустился на пол, намереваясь забыться сном, но дрёма не шла. Ровно две луны назад здесь была Она, ровно на том же месте, где сейчас лежит он. Ткань импровизированной постели будто сохранила ее тепло, а тонкий аромат амбры распалял мысли, что он так старательно гнал.
В ту ночь Адин (посмел!) опуститься рядом с ней спящей и дать волю взору. Прекрасна… Он не имел права любить ее руками, и потому любил взглядом. Любил эти скрывающие бездонный черный омут веки, любил нежные губы, так ласково зовущие его: «Адин…». Любил непокорные плечи, которых не коснется никогда; любил белый шелк груди, вздымающийся так часто, словно она чувствовала его присутствие.
Конец ознакомительного фрагмента.