Чтение онлайн

— Кушайте, дорогие гости, — перебила Марья Васильевна, — не побрезгайте нашей деревенской едой.

— Что ты, Марья Васильевна! — отвечали гости. — Мы и так сыты. А вкусней твоих пирогов и в Петербурге не пекут... Поднесли мы наши гостинцы Михаилу Васильевичу — треску да морошку...

— Кушайте, дорогие гости. Треска жирная да свежая!

— Благодарствуй, Марья Васильевна, сыты мы... А такой трески, как твоя, и в Архангельске не сыскать... И ещё привезли мы Михаилу Васильевичу в закупоренных склянках морскую воду, как он нам прошлый год наказывал...

— Что ж вода, — заговорил Евсей Фёдорович. — Вино крепче. Выкушайте, дорогие гости.

— Благодарствуй, Евсей Фёдорович. За твоё здоровье, Марья Васильевна! А Михайло Васильевич морскую воду-то не для питья просил привезти, она ему для его работы нужна, а для чего, это нам не известно. Михайло Васильевич наши подарки принял и много расспрашивал про родные края и про морские плавания. Велел нам опять к нему быть на другой день и в своей карете возил нас в Адмиралтейство. А там всё адмиралы и генералы, и он нам приказал при них говорить, и опять нас расспрашивали про морскую воду, и когда-де она замерзает, и много ли льдов в Белом море, и про другие дела. А потом опять нас к себе повёз в своей карете и опять до ночи угощал и всё про тебя расспрашивал, Марья Васильевна, и про Мишеньку про твоего: как-то мой племянник и крестник растёт, велик ли вырос, понятлив ли?

До поздней ночи угощали отец с матерью дорогих гостей. Мише давно было пора спать, но ему не хотелось уходить в свою боковушку. Он долго таращил глаза, но глаза сами закрывались. Он заснул, потом проснулся — гости всё ещё сидели. А когда он опять проснулся, гостей уже не было, и мать с отцом негромко о чём-то беседовали. Матушка плакала. Миша вскочил, бросился к ней, но отец прикрикнул:

— Ты чего не спишь?

И Миша ушёл к себе и лёг. А на другое утро в доме стало твориться что-то необычное.

С утра Марья Васильевна пошла в подклеть, где хранились сундуки и укладки. В подклети было темно, окон не было, и свет падал через открытые двери. Марья Васильевна достала холсты и начала перебирать их. Откладывала одни, убирала другие, подносила их к свету, опять откладывала. Наконец набрала столько свёртков, что едва поместились в руках, и понесла наверх. На лестнице они рассыпались, и Миша помог подобрать их, а Марья Васильевна жалобно улыбнулась и сказала:

— Это тебе на рубашечки.

Миша удивился, зачем ему на рубашки столько холста, что на целое приданое хватило бы. А Марья Васильевна разложила холсты на столе и принялась кроить. Потом вдруг, бросив холсты неубранными, опять ушла вниз и принесла станок, на котором ткут пояски.

— Почини, Мишенька. Станочек, без дела лёжа, рассохся. Я тебе поясок вытку.

Миша удивился, зачем ему новый поясок, когда старые ещё хороши, но ничего не сказал и стал чинить. А Марья Васильевна села рядом и, сложив руки, смотрела на него. Потом вдруг вскочила и сказала:

— Мишенька, тащи вёсла, на Куростров поедем! — и пошла на берег.

Миша приволок вёсла и положил их на дно лодки. Марья Васильевна поставила парус, и лёгкое судёнышко поплыло вниз по Матигорке. Марья Васильевна сказала:

— Давно мы с тобой на Курострове не были. Как там ломоносовский дом? Цел ли стоит или уже завалился?

Лодка начала огибать острую песчаную косу, похожую на птичий нос. В этом месте Матигорка сливается с Куропалкой. Тут Марье Васильевне немало пришлось повозиться с рулём и парусом, чтобы не налететь на берег и не сбиться с пути. Но когда они поплыли по Куропалке, Марья Васильевна села и, глядя внимательно Мише в лицо, сказала вдруг:

— В последний раз мы с тобой так-то вдвоём едем.

Миша побледнел, услышав страшные слова «в последний раз». То ли матушка больна, то ли сам он заболел и ещё не знает об этом? То ли собрались его женить на чужой, на взрослой девушке, не посмотрев на то, что ему всего восемь лет, раз уж он такой рослый и грамотный? Миша знал немало случаев, когда женили ребят лишь немногим его постарше. Наверно, поэтому и рубашки ему будут шить.

А Марья Васильевна продолжала:

— Недолго тебе быть с нами.

Миша зарыдал. Он представил себе, что уже не матушка будет ласково приказывать, а чужая сердитая девушка будет на него кричать. Чужая семья в далёкой деревне примет его в дом, и будет он вместо батрака выполнять тяжёлую, не по силам работу и есть впроголодь.

— Не плачь, сынок! — воскликнула Марья Васильевна и сама вытерла глаза рукой. — Чему быть, того не миновать. Мы с отцом долго думали и порешили, что так лучше будет. Лучше это, чем в море промышлять, плавать в бурю и непогоду, пока не потонешь в холодной пучине, как дедушка твой потонул.

— Маменька, — сквозь слёзы спросил Миша, — кого вы за меня сосватали?

Марья Васильевна так удивилась, что слёзы сразу высохли на её щеках.

— Что ты, Мишенька! — сказала она. — У нас этого и в мыслях не было. Да ты же ещё молоденек, рано о женитьбе думать.

— Маменька, а как же Петьку женили двенадцати лет, Ванюшку соседского — по десятому году...

— Не плачь, чудачок, — сказала Марья Васильевна. — Мы тебя не женим. Женят малолетних тогда, когда ребят в семье много и кормить их нечем, а ты у нас один сын. И ещё женят тогда, когда хотят работницу даровую в дом взять, а я ещё не старая, с хозяйством справляюсь. Мы с отцом тебя любим и никогда тебе зла не причиним. Наша разлука ещё не очень скорая, и мне она тяжелей, чем тебе, а тебя ждёт хорошая жизнь, и радость, и всё самое лучшее.

Тут лодка обогнула Нальё-остров и поплыла по Куростровке, и Миша увидел стоящий на отлёте ломоносовский дом.

Дом Ломоносовых стоял особняком от других домов и был сложен из тяжёлых неотёсанных брёвен, поседевших от времени и непогоды. Дом был высок — «клеть с амбаром», как называют такие дома в тех местах. Внизу, в амбаре, вовсе не было окон. Над ним, в жилой избе, почти под самой крышей были прорублены редкие и маленькие окошки. Слюда в них потускнела и подёрнулась паутиной. Оттого дом смотрел исподлобья и подслеповато. Как во всех домах в той местности, сбоку был прирублен скотный двор, а над ним, справа от жилой избы, — сеновал-поветь.