Чтение онлайн

– Значит, говоришь, муха не пролетит? – не выдержав, спросил я.

Логвинов понял, о чем я говорю, но, по-моему, ему не стало стыдно.

– А вы проверку решили устроить? У вас, что, Владимир Николаевич, ручки не было? – невозмутимо спросил он. – Попросили бы – я свою мог одолжить.

– Как это понимать?

Он протянул мне сыроватый еще снимок, и я снова порадовался, что Зина не видела, как элегантно выглядит ее супруг, когда перелазит через чужие заборы. Да и дочь вряд ли пришла бы в восторг от спортивной выправки отца.

– Есть еще, – сообщил он и поинтересовался: – Показать?

– Не надо, – буркнул я. Если у меня и было какое-то желание, связанное с фотографиями, так это чтобы их вообще не было.

Мы прошли мимо маленькой и нарядной кладбищенской церквушки. На ее крыше, рядом с главным куполом, блестела на солнце новенькая телевизионная антенна. Обогнув церковь, мы вышли к заасфальтированному пятачку, где толпились люди.

– Постоим здесь, – сказал я, когда мы подошли настолько близко, чтобы слышать и видеть то, что происходит у могилы.

– …Иван Матвеевич был строг. Но все мы знаем, что по отношению к себе он был неизмеримо строже. И еще мы знаем, что его требовательность была основана на обостренном чувстве справедливости, верности делу, которому он посвятил всю свою жизнь…

– Кто это говорит? – спросил я.

– Ректор, – ответил Логвинов.

Среди присутствующих, а их было не менее ста человек, были и молодые люди – они пришли прямо с занятий; с портфелями и сумками, с зажатыми под мышками учебниками, – и более пожилые, те стояли ближе к оратору. В глаза бросалось преобладание черных костюмов, темных галстуков, белоснежных рубашек.

– Смотрите, Черпаков, – шепнул мне Логвинов. Впереди, рядом с обитым красным материалом гробом, стоял Сергей Сергеевич. Одной рукой он поддерживал венок с траурной лентой, а другой, как всегда, выкручивал пуговицу на своем пиджаке. Глаза его покраснели, было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать. Женщина, стоявшая рядом, наклонилась и сказала что-то ему на ухо. Черпаков кивнул, передал ей венок, взял за руку маленькую девочку с черными бантами в косичках и повел ее в сторону боковой аллеи.

– Здравствуйте, – сказал я, когда они поравнялись с нами.

Сергей Сергеевич вздрогнул от неожиданности.

– Здравствуйте. А я вас не заметил… Это моя дочь – Анечка.

Девочка тряхнула косичками и, улыбнувшись, дернула отца за руку.

– Ну, папа!

– Простите, вы не знаете случайно, где здесь туалет? – спросил он. – Дочь вот не вовремя…

– Пойдемте поищем, – предложил я и сделал знак Логвинову оставаться на месте.

Втроем мы вышли к окраине кладбища. Девочка ненадолго оставила нас.

– Не стоило брать ее с собой, Сергей Сергеевич, – сказал я. – Ребенок все-таки.

– Оставить не на кого было. – Он рассеянно крутил пуговицу.

– В таком случае пусть лучше здесь побегает. А мы с вами поговорим. Не возражаете?

– Я бабочек половлю, ладно, папа? – издали крикнула девочка.

Черпаков махнул ей рукой и опустился рядом со мной на рассохшуюся лавочку.

– Я вас слушаю.

– Вообще-то послушать хотел я, Сергей Сергеевич.

– Я сказал вам все. В прошлый раз. – Он с тоской посмотрел на резвящуюся в высокой траве дочь – наверное, сейчас он ей сильно завидовал.

– Как же так? А анонимное письмо?

– Письмо? – переспросил Черпаков. – Какое письмо?

– «Товарищ прокурор, – начал я воспроизводить по памяти. – Два преподавателя нашего института, включенные в приемную комиссию, берут взятки за то…»

– Хватит, – остановил меня Черпаков. – Я помню.

Он сорвал длинный тонкий стебелек, сунул его в рот и, надкусив, сплюнул.

– Горько…

Было видно, он не настроен к откровенности. Пришлось, как и в прошлый раз, помочь.

– Не понимаю я вас, Сергей Сергеевич. Вы что же, считаете, что анонимные звонки и письма – лучший способ общения между людьми? Еще в прошлый раз я заметил, что вы человек стеснительный, но не до такой же степени, чтобы не ставить свою подпись там, где ей положено стоять.

– Владимир Николаевич – так, кажется, вас зовут? – уточнил он. – Так вот, Владимир Николаевич, я трус, и вы уже имели случай убедиться в этом. Зачем же всякий раз напоминать…

– Трусостью можно объяснить ваше поведение позавчера. Вы боялись признаться, что побывали в доме Вышемирских и видели труп профессора раньше нас. Исключительные обстоятельства не оправдывают ложь, но…

– А взятки – не исключительные обстоятельства?! – взорвался Черпаков. – Всю жизнь я сталкиваюсь с исключительными обстоятельствами. Надоело! Надоело! – Он говорил так, словно обвинял меня в чем-то. – Почему именно я услышал разговор тех двух мерзавцев?! Почему именно мне пришлось сообщать о взяточничестве?! Мне тогда предстояла защита диссертации. Вы понимаете, какое это событие в жизни ученого! Вместо того, чтобы думать о защите, я вынужден был заниматься взяточниками. Я боялся, что стану жертвой мистификации, злой шутки, боялся утверждать, не имея настоящих доказательств. Но и молчать я не мог…

Волнуясь, он продолжал говорить о своем страхе, о мотивах своего поступка, а я смотрел на девочку и думал о том, как могла бы сложиться моя встреча с Иваном Матвеевичем Вышемирским, останься он в живых. Мне было бы о чем поговорить с ним. Не как следователю с потерпевшим – нет. Как человеку с человеком, как отцу с отцом. После юношеских рассказов Юрия, после встречи с Песковым многое стало понятным. Многое, но, к сожалению, не все. В общих чертах можно было представить отношения Юрия с отцом. Но что значит «в общих чертах»? К тому же в этой семейной истории оказалось задействовано много других участников, в том числе Черпаков, и я уже не мог позволить себе «представлять в общих чертах», домысливать. Я должен был знать и понять все. Даже если для этого придется доставить моему собеседнику несколько неприятных минут…

– …случился инфаркт, – продолжал Сергей Сергеевич. – Кто мог предполагать, что у него слабое сердце?

Я перебил его:

– Вы можете сказать определенно, последствием чего был сердечный приступ?

– Собственно говоря, приступов было два. – Черпаков даже не заикнулся о том, что в прошлый раз ни слова не сказал об этом. – Первый – сразу, как только он узнал о взяточниках. Проболел Иван Матвеевич около месяца. Лежал в больнице, а я, несмотря на запрет, навещал его.

– Запрет?