Чтение онлайн

В Доме искусств сохранилась вся обстановка особняка Елисеевых. Дома, где Лиля прежде бывала с отцом, – это могли быть дворцы, как у их дальних родственников, богатой ветви Горчаковых, или огромные квартиры на целый этаж, как была у них на Фурштатской, – все они были похожи друг на друга ощущением семьи, непрерывности жизни хозяев у себя дома по своему собственному укладу. На почетных местах там были семейные вещи, потемневшие от времени портреты прапрабабушек в кружевных чепцах и прапрадедушек в орденах, картины кисти известных мастеров висели рядом с выцветшей акварелью незамужней тетушки, обивка дивана могла быть продрана любимой кошкой, в общем, каждая вещь что-то значила для хозяев.

Здесь же как будто был музей роскоши, роскоши безликой, ничьей, – шестьдесят три комнаты без единой прямой линии, все в завитушках. В гостиных голубые потолки, расписанные розовыми ангелами, даже на мебели цветы и ангелы, атласные обои, цветные колонны, канделябры в виде изогнутых лилий. Повсюду золото – золотые рамы картин, зеркал, золотые медальоны на стенах. Купечество, конечно, безвкусица, но... но вообще-то красиво. Вся жизнь вокруг была приглушенных тонов, все грязно-серое, а здесь все яркое, праздничное, и скульптуры Родена – подлинные.

Студийцы расселись вдоль длинного стола. Лиля выбрала место с краю стола, рядом с Поэтом, – для этого ей пришлось совершить незаметный маневр, чуть прибавить шаг, волоча за собой Асю, и якобы не заметить стоявшую на ее пути девушку.

– Говорят, что Он сегодня растопил камин тридцатитомным собранием Шиллера, – влюбленно прошептала девушка. – Он не признает немецкую поэзию...

Ася кинула на Лилю отчаянный взгляд, – раз уж Шиллер отправился в огонь, то у нее совершенно точно нет никаких шансов быть принятой в студию!..

Лиля ждала Поэта, и возбуждение так и пузырилось в ней, – какая здесь особенная, волнующая атмосфера творчества, и люди особенные, и от возбуждения она вдруг – раз, и ущипнула Асю под столом и тут же невинно Асе улыбнулась.

Студийцы читали стихи по кругу. Лиля сидела в кресле с голубой шелковой обивкой так близко к Поэту, что могла протянуть руку и дотронуться до него. Но дотрагиваться до него ей совсем не хотелось и смотреть на него не хотелось, уж лучше она будет смотреть на скульптуры Родена или на розовых ангелов, чем на Поэта...

Это же просто крах, крушение всех планов! Ведь она же шла к Поэту на свидание, она уже была влюблена, она уже все придумала: Поэт отогреет ее тонкие руки своим дыханием, она отнимет у него руки, подойдет к окну, и тогда Поэт... Но разве он – Поэт? Поэт должен быть такой, как Блок на своей знаменитой фотографии, златокудрый, томный, прекрасный!.. Какое ужасное, невыносимое разочарование!.. Он не Поэт, а... Учитель, Мэтр...

Мэтр оказался совсем не подходящим для романа, он не был ни златокудрым, ни томным, он был просто-напросто некрасивый, даже какой-то необыкновенно некрасивый, с продолговатым, как огурец, черепом, узкими, вытянутыми в ниточку презрительными губами и косящими глазами... Держался Мэтр величаво, и это при его неловких движениях и заметной косолапости казалось смешно.

Манеры Мэтра Лиле тоже не понравились, у него были просто ужасные манеры, – он вел себя со студийцами как ротный командир с новобранцами, но все беспрекословно подчинялись его мнениям, и никто, кроме нее, не удивлялся его самоуверенным повадкам. Но разве может быть непреложно все, что говорит один человек, тем более такой некрасивый?..

– Я теперь ненавижу его стихи, – обиженно шепнула Лиля на ухо Асе.

Она любила Пушкина, Лермонтова, особенно Лермонтова, и сонеты Шекспира любила, и немецких романтиков любила, особенно Шиллера, и Северянина любила, и Блока, и стихи Мэтра любила тоже, но... отчего же у него все-таки голова, похожая на огурец?..

Студийцы все читали и читали стихи по кругу... круг был большой... У всех читавших почему-то была плохая дикция, они шепелявили, пришепетывали, грассировали и картавили, – потом-то Лиля убедилась, что в быту все они говорили правильно, но, читая стихи, следовали отчего-то возникшей моде не произносить половину звуков. К тому же все они немного слишком подвывали, выть стихи – это тоже была модная петроградская манера. Ей понравились стихи только одного человека – тонкий темноволосый юноша очень скромно читал стихи, вроде бы простые, но особенные...

Ася смотрела вокруг как утопающая корова, безропотно и печально, – как она могла вообразить, что ее примут в поэтическую студию? Единственная надежда на то, что про нее просто забудут... Но круг закончился, и Мэтр взял со стола несколько листков бумаги, – это означало, что сейчас он прочтет стихи гостей студии, желающих стать поэтами... На самом верху стопки лежали листки, исписанные Лилиным почерком, – девушки решили, что ее почерк более поэтический, чем Асин, и Асины стихи переписывала она, она же постаралась подложить их первыми.

– Сейчас он прочитает твои стихи и скажет – среди нас настоящий большой поэт... – ободряюще прошептала Лиля, отдирая от себя под столом Асину руку. – Отпусти, сумасшедшая...

Мэтр начал читать первое стихотворение. Боже, что это?! Ох, нет, это происходит не с ними, не с Асей!.. Все смеются – над Асиными стихами... Мэтр читает первое стихотворение, издевательски усмехаясь, после каждой строчки отпуская насмешливые замечания, – как красиво, как поэтично, какое замечательное подражание всему на свете...

– Моя жизнь кончена, – прошелестела Ася.

– Но это не подражание, это МОИ стихи, – Лиля вскочила с видом «стреляйте в меня» и тут же, как ванька-встанька, уселась обратно, стоять перед всеми все же было страшновато.

Девушка-поэтесса, та, с которой Лиля боролась за место рядом с Мэтром, внимательно глядя на Мэтра, предложила тоном первой ученицы:

– Второе стихотворение читать не стоит, такими стихами надо растапливать печку, как Шиллером... – и поинтересовалась у новеньких, Аси с Лилей: – Вы, наверное, любите Шиллера?..