Мальчишник
Шрифт:
Маша подняла капюшон и, нагнув голову, попыталась сдвинуться с места. Но куда там! В грудь уперся ветер, а за спиной держала, как на привязи, надутая энцефалитка. Тогда Маша просто легла на встречный поток воздуха и лишь таким образом сделала маленький шажок вперед.
Подтянув до бедер голенища болотных сапог, Коркин обошел Машу и пристроился перед ней, стараясь прикрыть ее от ветра.
Из Машиных кед со свистом разбрызгивались по сторонам мутные фонтанчики. Легонькая одежда насквозь промокла. Коркин проклинал себя за то, что полтора часа назад не настоял на своем, не заставил жену переобуться и надеть ватник. Как будто не было предупредительных знаков — и креста, и рыб. Будто сам ни разу не переходил через перевал и не знал, что это такое. Идиот! Тряпка! Дурак безмозглый, а не начальник!
И как бы мощно ни ревел ветер, как бы быстро ни бежали они, Коркин все время слышал за спиной (может, это только мерещилось ему) частое, прерывистое дыхание Маши и жульканье, посвистывание в ее кедах. От этих звуков Коркин мрачнел.
А укрыться было негде. Ни кустика, ни деревца — голый седлообразный склон, по бокам которого угрюмо вздымались горы. И чем ниже уходила долина, тем выше становились горы. Глухие, недвижные, усыпанные мертвыми холодными камнями, они отвергали всякую мысль о тепле и приюте.
Вскоре повалил снег. Он летел невиданно большими хлопьями. Каждая снежинка величиной с ладонь. И сразу седые глыбастые горы словно бы раздвинулись вширь, стали призрачно-плоскими и ровными, будто оштукатуренные стены, — не различить ни складок, ни выступов, ни камней.
Первое время хлопья, соприкоснувшись с землей, тотчас таяли, однако в мертвых камнях, устилавших долину, хранилось так мало тепла, что оно было исчерпано в считанные минуты, и долина стала быстро одеваться белой пеленой.
В снежной кутерьме Коркин вдруг наскочил на лошадей, осатанело крутящихся вокруг рабочих.
— Погибаем, начальник! — прячась от ветра за крупом коня, прокричал Лева. — Давай схоронимся в камнях!
— Ни в коем случае! — яростно замотал головой Коркин. — В камнях замерзнем! Надо скорее в лес.
— А где он, лес-то?
— Дальше.
— Не добежим.
— Не разводи панику. Шевелись!
Не имея больше сил сдерживать взбесившихся коней, рабочие выпустили из рук поводья, и кони галопом понеслись вниз; животный инстинкт гнал их из мертвой ледяной пустыни в лесной оазис, где среди деревьев они надеялись найти затишье, тепло и зеленую траву. Следом бросились рабочие, скрылись за непроницаемой мутной завесой.
Теперь и на Коркине не было сухой нитки. Под вымокшей брезентовой штормовкой, гремящей, как железный панцирь, меж лопаток и по груди струились холодные ручьи, залили доверху сапоги — каждый стал весом с пуд. Сводило пальцы… «А каково Маше? Одета совсем легко».
Маша тащилась боком, засунув рукав в рукав; обнаженные полоски на запястьях горели словно кровоточащие раны, зато в лице не было ни кровинки, посинело, покрылось пупырышками, а в мокрых глазах застыли боль и отчаяние.
«Только бы хватило сил! Только бы не упала!» — молил про себя Коркин.
Но Маша внезапно зашаталась и, как подрубленная, осела на колени. Коркин схватил ее под мышки, оттащил в сторону, посадил на камень.
— Не могу, — еле двигая посиневшими губами, выдавила Маша. По запавшим щекам бежали ручьи — то ли снег таял, то ли слезы из глаз.
У Коркина внутри все захолодело от горя, и мысли полезли в голову самые страшные: «Господи, что же это такое? Неужели?..»
— Машенька, родненькая, надо идти. Во что бы то ни стало надо…
— Ой, поясница. Распрямиться нет мочи.
— Я тебя понесу. Только сидеть нельзя.
— Разобьемся оба. Подожди, может, отойду.
— Нельзя ждать. В сосульку превратишься! Вставай!
Коркин протянул руку. Маша оперлась на нее и с перекошенным от боли лицом поднялась на ноги.
Пронизанный страхом за Машу и за ту, другую жизнь, которую она несла в себе, Коркин вел жену под руку и нарочито громким голосом подбадривал:
— Продержись вон до той горы, и все будет в порядке, — и он показывал на смутные очертания сопки, проступающие впереди сквозь снежную завесу.
Он твердо знал, да и Маша тоже знала, что за сопкой все такая же голая долина, по какой плетутся, и что дремучий лес, который даст им огонь и тепло и укроет их от метели, далеко-далеко, почти перед самым Кожимом; однако близкая, хоть и неверная цель — эта сопка вселяла некоторую надежду: а вдруг за ней в самом деле что-то есть. Маша даже находила силы, чтобы прибавить шагу.
Но за сопкой ничего не было. В отдалении угадывалась другая куполообразная сопка, и Коркин, обманывая себя и Машу, опять манил бодряцким голосом:
— А теперь добежим до той горы!
Наконец Коркин с радостью заметил: бредут уже вдоль ручья, скачущего по камням, а на его берегах тут и там стоят белыми барашками облепленные снегом кусты ивняка; лозы жиденькие, гнуткие, не толще карандаша, а все-таки дрова, при необходимости уже здесь можно распалить костерок и обогреться.
Кусты попадались все чаще и чаще, а вскоре слились они в сплошные две полосы, протянувшиеся по берегам набухавшего на глазах ручья. И с каждой сотней метров ивняк густел, поднимался выше, сквозь заваленную снегом листву уже проглядывали голубоватые стволы толщиною в руку, некоторые из них не выдерживали тяжести мокрого снега и ломались.
Маша тащилась из последних сил, и Коркин начал высматривать местечко посуше да побогаче дровами, как вдруг заметил впереди над кустами желтую прядку дыма.
— Ага, ребята костер развели! — обрадовался он. — Сейчас чаю вскипятим, переоденешься в сухое, и все будет хорошо.
В похожей на взрывную воронку впадине сбилась вся партия — и кони, и люди. Ветра тут не было. А снег, казалось, валил еще гуще. Проводник снимал с лошадей вьюки. Вениамин и Лева тряслись от холода. Герман стоял на четвереньках посреди впадины и, вытянув хоботком губы и надувая заросшие щеки, дул что есть мочи на кучу сырых ивовых сучьев. Из-под сучьев выползал дым, огня не было.