Чтение онлайн

Василий Андреевич Жуковский в квартире Пушкина остановил часы поэта, которые лежали у его изголовья, — они до сих пор сохраняют пушкинскую секунду жизни, смерти и бессмертия. Жуковский запишет: «3-го Февраля, въ 10 часовъ вечера, собрались мы въ посл?дній разъ къ тому, что еще для насъ оставалось отъ Пушкина; отп?ли посл?днюю панихиду; ящикъ съ гробомъ поставили на сани; въ полночь сани тронулись; при св?т? м?сяца, я провожалъ ихъ н?сколько времени глазами; …и все, что было на земл? Пушкинъ, навсегда пропало изъ глазъ моихъ».

Поэт Алексей Кольцов:

— Прострелено солнце!

Сын Карамзина Александр:

— Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына!

Гоголь Плетневу:

— Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним… Боже, как странно. Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, и Пушкина нет.

Родной брат поэта Левушка с Кавказа:

— Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата. В гибельный день его смерти я слышал вокруг себя свист тысяч пуль, почему не мне выпало на долю быть сраженным одною из них…

На Кавказ за пулей поехал Лермонтов: его «гибельный день смерти» был там.

Оба поэта скрыли от всех, от кого могли скрыть, что отправляются на дуэли, ставшими для них гибельными. Судьба не отвела пистолеты противников. Кремни высекли искры, зажегся порох, прокатились по стволам пули.

Пушкин в день дуэли занимался делами по своему журналу «Современник» и даже «за час перед тем, как ему ехать стреляться» писал длинное деловое письмо. Писал «так просто и внимательно, как будто бы ничего иного у него в эту минуту в уме не было. Это письмо есть памятник удивительной силы духа».

Лермонтов в день дуэли был на пикнике, шутил, уверял всех, что счастливее подобного часа в его жизни не будет. Это в 5 часов вечера, а в 8 пришли сказать, что он убит.

Левушка Пушкин виделся с Лермонтовым перед дуэлью, на последнем в жизни Лермонтова пикнике. Место, где состоялся пикник, называлось Шотландка.

В Шотландке он прожил и последние часы своего последнего дня. Лермонтов, «это гордое сердце», не сказал ни слова даже Левушке о том, что через час выйдет на поединок. Когда Левушка узнал о случившемся, в гневе и в отчаянии воскликнул:

— Эта дуэль сделана против всех правил и чести!

Петр Вяземский:

— Он был так бесчеловечно убит.

Боевой, заслуженный генерал Ермолов в ярости:

— Уж я бы не спустил этому Мартынову!

И, верно, не спустил бы, но Ермолов был уже в отставке. Император отстранил генерала от армии, испугавшись его авторитета в войсках. Не напрасно Рылеев назвал Ермолова — надеждой сограждан.

Лерму застрелили. В этом не было и нет ни у кого сомнений. «Стреляй ты, если хочешь». Мартынов выстрелил. Застрелили и Пушкина.

Вяземский:

— В нашу поэзию стреляют… Второй раз не дают промаха.

Поэт Велимир Хлебников:

— И тучи крикнули: «Остановитесь, что делаете, убийцы?»

Когда в разгар лета 1841 года на Кавказе хоронили младшего поэта, в тот год, тем же летом, второй раз в Михайловском хоронили старшего поэта: приехала на кладбище в Святые Горы Наталья Николаевна с детьми. Был привезен памятник-надгробие, построен склеп, цоколь — и жена впервые хоронила мужа, исполнила обет давно ею принятый. Вяземскому написала, что чувствует себя смертельно опечаленной. Нащокину отправила рисунок могилы.

Нащокин называл Пушкина:

— Удивительный Александр СергеИвич, утешитель мой, радость моя!

У Нащокина были сын и дочь. Сына звали Александром в честь Пушкина, дочь звали Натальей в честь Натальи Николаевны. М-ль Наталья… Наташа, по-домашнему Таша.

Теперь Наталья Николаевна Пушкина писала Нащокину как утешителю. Утешение искала у Вяземских, Карамзиных, Жуковского: горе ее было безутешным.

Когда темно-коричневый дубовый, широкий, закругленный с боков, с парчовым позументом гроб Пушкина был вынут из могилы и помещен в Святогорском монастыре — пока готовили склеп для погребения, — именно в тот год, в то лето далеко на Кавказе, в открытую могилу бросали прощальные горсти июльской земли друзья Лермонтова.

Последнюю горсть земли, медленно разжав ладонь, высыпала в могилу Ида Мусина-Пушкина. Поэт пригласил ее на бал, который должен был состояться в Пятигорске. За неделю перед этим на молодежном бале-пикнике много танцевал с Идой. Для этого пикника «придумал громадную люстру из трехъярусно помещенных обручей, обвитых цветами и ползучими растениями» и наклеил с друзьями «до двух тысяч разных цветных фонарей».

Лермонтова убили. Ида Мусина-Пушкина на бал не приехала. Она была последней феей в жизни Лермонтова, цветным фонариком, который вдруг, может быть, на какую-то последнюю минуту зажегся в его жизни.

Две вечно печальные дуэли.

Слова принадлежат XIX веку. Переданы нам. Мы передаем дальше.

К дирижерскому пульту вышел дирижер. Короткая последняя самая тихая пауза, когда слышно, как дышат над пюпитрами свечи, и зазвучали такты «Прощальной» симфонии Гайдна.

Музыка наполнила зал. Теперь свечи ловят дыхание труб, движение смычков. Музыка вздымается и опадает. И вновь вздымается, и вновь опадает: жизнь, смерть и бессмертие.

Погасла одна из свечей, потом — вторая: два оркестранта уложили инструменты, встали с мест и ушли.

Оркестр продолжал играть без них.

Обоих поэтов на смертном одре нарисовали художники. Один нарисован в темном сюртуке. Лежит на большой белой, с широкой оборкой, подушке. Сюртук застегнут. Видны четыре черных пуговицы. Руки прикрыты тяжелым парчовым покрывалом. По краям — две большие свечи.

Другой поэт лежит в белой рубахе. На полу под ним — «медный таз; на дне его алела кровь, которая за несколько часов еще сочилась из груди его». У изголовья цветы. Выделялся маленький, перевязанный золотым шнурком и давно увядший букет — принесла и положила Ида Мусина-Пушкина: букет она приготовила для бального платья, в котором собиралась с Лермонтовым танцевать.